А поглядел я кругом австриец, отходя, оставлял заслоны — те самые, непокладистые, которыми Конрад прикрывал свой отход. Сидели они ловко: в перелесках, в фольварках, на высотках, при пулемёте, и держали дороги, по которым нам было идти. Брошенная горстка стрелков с одним «шварцлозе» запирала на полдня целый полк — и за полдня брала с него столько крови, сколько иной батальон не теряет в порядочном бою.
Я видел это своими глазами не далее как давеча, и видел близко. Соседний полк ходил в атаку на такую вот высотку с фольварком — рассыпался цепью на виду у всего белого света, поднялся и пошёл, в рост, с примкнутыми штыками, под музыку «ура». А на высотке сидел один пулемёт да полроты при нём — и пулемёт этот, спокойно, не торопясь, по-хозяйски, выкосил наступающую цепь, как коса проходит луг: ровно, ряд за рядом, не задумываясь. Я стоял в стороне и глядел, как ложатся живые люди — ложатся не от геройства, а от чьей-то дури там, наверху, где всё ещё воюют так, будто на дворе не четырнадцатый год, а времена очаковские, будто против скорострельного огня можно ходить грудью с криком. Полк откатился, оставив на склоне три десятка убитыми и вдвое больше ранеными, и высотки не взял.
Вот тогда-то, на том склоне, глядя на скошенную цепь, я и решил окончательно. Хватит глядеть со стороны, как по дурости кладут людей. Знаю, как надо, — стало быть, обязан доказать, и не словом, а делом.
А обойтись малой можно. Я это видел ясно, как днём. Не лезть в лоб — обойти. Для этого нужны были не все мои полтораста, из которых половина — необстрелянное зелёное пополнение, а нужна горстка лучших: тех, кто не оробеет в чужом тылу, кто умеет ходить тихо, бить метко и думать головой. Команда. Своя, отборная, обученная по-моему. Эту-то команду я и надумал сколотить.
Слово для неё нашлось само — старое, доброе солдатское слово: охотники. Не в том смысле, что по зверю, а в том, что по доброй воле, по охоте, на самое опасное дело. Всегда такие водились в русской армии — те, что вызывались первыми: на разведку, на вылазку, на верную смерть, — когда приказать нельзя, а надо, чтоб пошёл сам. Вот таких я и хотел собрать. Не разбрасывать поодиночке, как водилось, а свести в одну команду, обучить, сладить и пускать в дело там, где обычная цепь только зря ляжет. Замысел был ясен. Оставалось пробить его наверх.
Окунева я застал за вечным его занятием — над бумагами, при оплывшей свече, в халупе, что служила ему штабом. Пахло сальной гарью, старой соломой и табаком; за слюдяным окошком уже синело. Он поднял голову, снял пенсне, потёр переносицу. Я изложил замысел коротко, по-военному: что прошу, зачем и как оно будет устроено.
— Не полк прошу и не роту, господин подполковник, — говорил я. — Два-три десятка отборных, из своих же, охотников. Обучу их особо — ночному поиску, бесшумному подходу, штурму малыми группами. И пускать буду туда, где обычной цепью только зря ляжем: снять заслон, взять «языка», ударить в тыл. Где рота кладёт полсотни и не берёт, два десятка обученных возьмут — и вернутся живыми. Я это не из книжки взял. Я это в прусском мешке на своей шкуре прошёл.
Он выслушал, не перебивая, поглядывая поверх пенсне, и, когда я кончил, долго молчал, посасывая пустую трубку. В тишине было слышно, как потрескивает фитиль.
— Партизанщина, — проговорил он наконец. — Так это назовут, прапорщик. Наверху. Скажут: завёл прапорщик Северцев себе шайку, ходит сам по себе, устава не блюдёт. А у тебя дознание над головой. Тебе оно надо — лишний-то повод?
— А я, господин подполковник, устав блюсти буду свято, — сказал я. — В том и хитрость. Команда разведчиков, а меж собой пускай зовутся охотниками — не моя выдумка, её исстари заводят: охотники на разведку, охотники на вылазку — дело законное, освящённое. Я ничего не выдумываю нового. Я только старое собираю в кулак. И никакой Вельяминов не подкопается: всё по форме, всё по уставу.
Окунев повёл бровью. Слово «Вельяминов» он отметил — понял, что я и про эту сторону думал, не только про военную.
— Хитёр ты стал, прапорщик, — сказал он не без одобрения. — Учишься. Бумажного зверя бумажной грамотой и бьют.
Он отложил трубку, поглядел на меня прямо, в упор.
— Ну, добро. Только скажу честно: в эти твои хитрые обходы я не больно верю. Но ты Гнилое взял — и почти без потерь. Стало быть, что-то в твоём деле есть.
Он побарабанил пальцами по затёртой, в кофейных кругах карте.
— Попробуй. Бери охотников из своих, обучай. Дам тебе срок и дам случай. Будет тут на днях работа как раз по тебе: заслон поперёк дороги сидит, в лоб не взять, кровью умоемся. Вот и поглядим, чего твои охотники стоят. Покажешь дело — буду за тебя горой, и наверху тоже. Не покажешь — пеняй на себя.