Сорока подвинулся, дал мне место, поглядел снизу, внимательно, и ни о чём не спросил, как не спрашивал никогда, а понял, должно быть, по лицу, что воротился я не пустой.
— Ну, вашбродие, — сказал он тихо, набивая трубку, — сказывают, поздравить тебя надобно. Слух прошёл — в подпоручики тебя произвели.
— Произвели, Лукич. Подпоручик теперь. И роту принимаю.
Он покивал, помолчал, раскурил наконец трубку — впервые за двое суток, — пыхнул дымком в темноту, поглядел в огонь.
— Рота. Дело доброе. Только велика она, рота-то, после нашей-то горстки. Народу прибудет — чужого, зелёного. Намаешься ты с ним поначалу, вашбродие, ох намаешься. А приладится — будет рота. По тебе будет рота, не сумлевайся.
— Намаюсь, — согласился я. — Да приладим помаленьку.
Мы посидели молча. Костёр осел, угли подёрнулись пеплом. Сорока докурил, спрятал трубку и принялся ковырять в ней гвоздиком — неспешно, обстоятельно, как всегда, когда говорить было не о чем. Я тронул пальцами эфес шашки — там, где завтра ляжет красный крестик. Сталь была гладкая, холодная, и не было на ней пока ничего. Сидел, грел над углями руки и поглядывал на своих, на молодых, что жались к теплу и глядели в огонь. А рядом, в кругу света, оставалось ещё одно пустое место — там, где полагалось бы сидеть запевале. Его никто не занял. И петь нынче было некому.
Глава 11
«Рота»
Полуроту я знал в лицо. Роту пришлось узнавать по списку.
Пополнение пришло после полудня. Семь десятков человек вытянулись по дороге неровной серой колонной: кто в новой шинели, кто в старой летней гимнастёрке под чужой скаткой, кто с винтовкой, ещё пахнущей складским маслом. Приведший их подпрапорщик сдал Михееву пачку бумаг, козырнул и ушёл, будто выгрузил не людей, а семьдесят мешков казённой муки.
Михеев разложил ведомости на ящике. Моя прежняя полурота и остатки соседней давали сто шестьдесят восемь по списку. С маршевыми вышло двести тридцать восемь. Налицо стояло двести одиннадцать; девятнадцать лежали в лазаретах, восемь ещё не отыскались после Городка.
Я прошёл перед новыми медленно. Они следили за мной молча, стараясь угадать, к какому ротному попали. Я глядел на их лица и понимал, что пока не знаю о них ничего: ни кто побежит, ни кто выдержит, ни кто первым прикроет соседа.
Это и было первое, что я понял, приняв роту: людей в ней больше, чем удержит глаз.
Список лежал у меня в полевой книжке, и я носил его при себе, как носят чужой долг. Фамилии в нём были, а лиц за фамилиями — нет. Я выучивал их медленно, по наряду, по перекличке, и злился, что медленно. На войне незнакомый солдат — не строка в списке. Это дыра, через которую к тебе придёт беда: тот, кого ты не знаешь, и заснёт в секрете, и побежит первым, и подведёт там, где знакомый бы вытянул.
К тому же оказалось, что рота — это не полурота, помноженная на два. Это иной зверь. У полуроты забота была одна: драться да не лечь зря; всё прочее лежало на тех, кто надо мной. А ротный, я скоро убедился, дерётся едва ли треть своего времени, остальные же две трети тянет ярмо, о котором в полуроте и не подозревал. Снабжение. Котёл. Сапоги. Подводы. Больные. Пополнение, которое надо приставить к делу. Бумаги, без которых ни патрона, ни сухаря не выдадут. Дисциплина — не та, окопная, что держится сама собой под пулей, а эта, тыловая, дрянная, что разлезается в затишье, как мокрая холстина. Я брался за роту как за боевую единицу, а получил в придачу к ней целое хозяйство — голодное, оборванное; и хозяйство это требовало меня всего, без остатка, и драться-то было некогда.
Фельдфебеля своего я в первый же день оценил и порадовался, что хоть он попался толковый. Звали его Михеев — кряжистый сверхсрочник лет под сорок, из тех, на ком держится строевая часть, покуда офицеры приходят и уходят, кого ранят, кого убьют, кого переведут. Он принял меня без подобострастия и без фронды, оглядел спокойно, оценил так же, как я оценивал его, — и, видать, остался не вовсе недоволен, потому что в первый же вечер пришёл с ротными бумагами и стал докладывать дело, не пряча прорех.
— По списку двести тридцать восемь, ваше благородие, — он водил заскорузлым пальцем по графам, и палец не дрожал, шёл по строкам ровно, как идёт коса по знакомому лугу. — Налицо двести одиннадцать. В лазарете девятнадцать, в нетях восемь. Сапоги худы у трети, у иных и вовсе по-летнему, а сами видите, какая осень — грязь да сырь, к зиме клонит. Шинелей недостача. Котёл третьего дня привезли пустой — обоз застрял на переправе. Приварку я добыл на стороне, да много ли добудешь.