— Сапоги добывай, Михеев, — сказал я. — Любым путём. Шинели тоже. Я к интендантам сам поеду, кланяться.
— Кланяйся, ваше благородие, да с пустыми руками не езди, — отозвался он рассудительно. — Им поклон не дорог. Им трофейное подавай аль спирту.
Я повёл бровью про себя. Этот урок я уже прошёл ещё прапорщиком. Тыл везде один, что под Гнилым, что здесь: не словом берётся, а из-под полы.
Назавтра я обходил роту по-хозяйски, как обходят запущенный двор, — не глядеть, а считать. И насчитал прорех больше, чем доложил Михеев, потому что иные прорехи в бумагу не лезут. У одного отделения котелки были раздёрганы по рукам, и в строю выходило, что на двоих посуда одна; у другого винтовки стояли нечищены, в окалине, и хозяева их встречали меня без вины, привычно, как встречает человек, давно отвыкший, что с него спросят. Караулы несли спустя рукава: подошёл я ночью проверить секрет — а оба солдата спали, привалясь к плетню, и не окликнули, и не встрепенулись, покуда я не наступил одному на сапог. Будь я австриец — снял бы обоих ножом, и роту бы вырезали сонной. Я их не бил. Поднял, поставил, объяснил коротко и зло, что почём; а сам думал, что роту мне досталось не вести в дело, а сперва отучать от тыловой дрёмы.
Хозяина у новой роты, я скоро понял, не было с самого её рождения. Прежнего ротного убило под Городком, прочих офицеров там же выбило, а после боя мою полуроту свели с остатками его людей и добавили маршевое пополнение. До Городка те держались при своём командире; после него в одном строю оказались люди разной выучки, разных частей и разных привычек. Дисциплина ещё держалась на унтерах да на памяти старого порядка, но общего порядка у новой роты пока не было вовсе. Под пулей такая рота, может, и подберётся — там подбирается всякий. А вот в затишье, в грязи, на пустом котле она гнила потихоньку, и гниль эту надо было вычищать раньше пуль, покуда не дошло до дела.
Вытягивать роту я положил единственным способом, какой знал, — через костяк.
Других путей не было. Объять две сотни одному, перелить в каждого свою науку — на это не хватило бы и десяти меня. А вот закваски у меня была горсть, зато настоящая, и через неё я и положил поднять всё тесто.
Я рассовал их по роте с умыслом, не кучей. Бородача поставил отделенным над самой зелёной частью пополнения: пусть необтёсанные глядят на спокойного да обстоятельного, спокойствие заразительно. Сибиряка, молчуна и следопыта, отрядил в ротную разведку, и при нём оставил двух-трёх посмышлёнее, кому передавать его лесную науку. Сорока ходил при мне дядькой без должности — но должность его была, может, важнее иной штатной: он сбивал людей в одно, как никто.
Особая забота вышла с пулемётами. Исправным у меня был один — зотовский. Второй нашли после Городка в овраге, куда его стащили с высоты вместе с перебитым расчётом. Станок уцелел, короб не повело, ствол тоже был цел, но осколком разбило замок, закусило приёмник и пробило водяной кожух. В ведомости машину уже пометили к отправке в полковую мастерскую.
Зотов осмотрел её, оттянул рукоять, заглянул в короб и сказал:
— Этот ещё не покойник, вашбродие. Его только без попа хоронят.
Из своей двуколки он вынул то, что таскал ещё с Пруссии: запасной замок, пружины, ролики, винты, куски медной жести. Я когда-то бранил его за эту свалку казённого железа, а теперь вся она разом получила смысл. Замок пришлось подгонять напильником, приёмник разбирать и править, дыру в кожухе Зотов закрыл медной накладкой и пропаял. Провозился почти двое суток.
На третий день вывезли машину за фольварк. Зотов залил кожух, вложил короткую ленту и дал очередь в мокрый откос. Максим сперва кашлянул, потом заработал ровно.
— Жить будет, — постановил Зотов.
Окунев после этого выпросил у начальника полковой пулемётной команды разрешение оставить восстановленную машину при моей роте до особого распоряжения. Расчёта к ней уже не было, его пришлось создавать с нуля.
Первым номером Зотов поставил Прошку. К нему выбрал второго номера, двух подносчиков лент, двоих к станку, воде и коробкам, да ездового при двуколке. Одного старого пулемётчика из своего расчёта временно отдал им наставником.
— Машину я вам поднял, — сказал он. — Теперь вы сами должны сделаться людьми, которым её доверить не страшно.
Так второй пулемёт у меня появился не по штатной милости и не готовым подарком. Его собрали из разбитой машины, старого железа и зотовского упрямства. На бумаге он всё ещё числился приданным временно. На деле стал нашим.