Мы постояли ещё. Говорили о пустом — о её раненых, о моих, о том, что зима близко, а шинелей нет; и она пожаловалась без жалобы, что одеял в лазарете недостача, а холода идут, и раненые мёрзнут не хуже, чем гниют. Я при ней не играл командира, не держал лицо твёрже своих, не изображал ничего; и она при мне не играла. Стояли на крыльце, толковали про портянки да про одеяла, и подвода моя ждала у плетня, а я всё медлил у неё отнять минуту.
— Поезжайте, ротный, — сказала она наконец, бросив окурок и растерев его каблуком. — У вас две сотни некормленых, у меня тут полтораста недолеченных. Делом надо, не лясы точить. — И, уже отворачиваясь к двери, прибавила, не глядя, суховато: — А себя мне сюда не привозите. Я вам, кажется, в тот раз говорила.
Дверь за ней стукнула прежде, чем я успел ответить. Я поклонился пустому крыльцу и пошёл к подводе. У дверей оглянулся — она уже скрылась внутри, в своей нескончаемой, заведомо проигрываемой войне, где раненых привозили скорее, чем она успевала их латать; только белая косынка мелькнула в полутьме коридора и пропала.
Назад я вёз сапоги да шинели. И лёгкость, какой давно не носил.
Лёгкость держалась до расположения. У плетня ждал ординарец. Он переминался, торопил. И я понял издали: всё.
— Вашбродие, к командиру батальона. Тотчас велено.
Окунева застал над картой. Пенсне сидело криво, сам он сутулился, а в углу рта залегла та складка, что бывала перед жарким делом.
— Принял роту? Обживаешься?
— Обживаюсь, господин подполковник. Сыровата. Костяком тяну.
— Дотянешь после. Австриец заупрямился. Зацепился за гряду за рекой, окопался, держит переправу. Полку идти, а гряда поперёк горла.
Он провёл пальцем по обозначенному на карте мосту.
— Мост они попортили, но не сожгли дочиста. Настил снят, ближний пролёт обрушен. Устои стоят, под ними часть продольных балок уцелела. Днём сунуться нельзя: гряда видит и мост, и дорогу. Ночью, коли сперва снимешь береговой пост, людей по одному провести можно.
— Инструмент дадите?
— Из полкового обоза получишь две пилы, топоры и канат. Доски ищи поблизости, жердей в фольварках довольно. Людей под работу выберешь у себя. У тебя рота, подпоручик, а не десяток охотников. Среди двух сотен найдутся и плотники.
— Береговой пост где?
— Вот здесь, выше дороги. Смотрит на мост и на подступы. Что под самым настилом творится, с гряды не видят. Сибиряк твой разберётся.
— Когда выступать?
— Завтра вечером. За ночь снимешь пост, наладишь переход. К рассвету рота должна быть на той стороне. Ракетницу и четыре белых патрона получишь у полковой команды связи.
Я вышел в сумерки и первым делом позвал Михеева.
— Кто у нас до войны с деревом работал?
К ночи передо мной стояли два плотника, трое столяров, колёсник, кровельщик и ещё двое, уверявшие, что всякую деревенскую работу знают. Старшим поставил бородача.
— Мост вы мне не строите. Нужен проход для людей. По одному перейти, пулемёты по частям перенести. Подвод не будет.
— Коли сваи да балки стоят, сделаем, вашбродие. Только сперва с того берега стрелять перестанут пускай.
— За это отвечаю я.
Зотову велел приготовить оба Максима к разборке. Сибиряка с двумя охотниками отправил поглядеть мост издали. Михееву приказал добыть доски с пустого сарая и сложить их под брезентом.
Глава 12
«Честный враг»
На дальний берег вышли затемно по тому, что до полуночи было разбитым мостом, а к рассвету стало узкими мостками.
Австриец испортил переправу основательно, но торопился. Настил сняли, часть досок сожгли, ближний пролёт обрушили в воду. Устои уцелели, и под чёрной водой между ними угадывались две продольные балки. Для подвод мост был мёртв. Для человека — ещё нет.
Охотники пошли первыми.
Сибиряк спустился под устой, обвязал грудь канатом и лёг на мокрую балку. Добрался до дальней сваи, закрепил канат и дважды дёрнул.
Следом переправились я, Сорока и ещё трое. Береговой пост сидел выше моста и глядел на дорогу. Со стороны реки нас не ждали. Сибиряк обошёл яму с тыла. Всё кончилось без выстрела.
Только после этого я подал условный знак.
Бородач привёл рабочую партию. На уцелевшие брусья положили жерди, поверх них — доски, снятые вечером с пустого сарая. Там, где пролёт обвалился, перекинули две длинные слеги, стянули канатом и прибили сверху поперечины. Сбоку протянули верёвочный поручень.