Зелёных выбило больше — по неопытности, как я и боялся. Один встал в рост, где надо было ползти, — его и сняли первой же очередью; не успел, должно быть, и понять, отчего вдруг земля метнулась к лицу. Другой полез на проволоку напролом, не дожидаясь, пока её растащат, повис на ней и так на ней и остался. Третьего нашли поодаль, в воронке, — этот был жив, но плох: осколок взял его в грудь, и он лежал, серея, синея губами, и дышал тем мелким влажным захлёбом, что ни с чем не спутаешь и после которого не живут. Я постоял над ним. Сделать было нечего — ни мне, ни лекарю, ни сестре в серой косынке, никому.
Я обходил гряду, переступал через своих, накрытых шинелями, и в груди у меня было пусто и холодно. Гряда взята. Подступы к мосту очищены. Пехота пройдёт по нашим мосткам, а для подвод и орудий теперь можно спокойно восстанавливать настоящий пролёт. По реляции — удача. А по моему счёту удача эта не сходилась с ценой.
Конопатый был жив. Сидел на бруствере, тряс головой, не веря, что цел, и глядел на свои руки так, будто они чужие. Выжил. Дозрел, как сказал Окунев. Новая рота заплатила нынче первую кровь уже как одно целое, и заплатила, как всегда, не теми, с кого спрос, а теми, кто подвернулся.
Лагунова я нашёл у проволоки. Рукав у него был распорот, на щеке засохла кровь — чужая или своя, не поймёшь. Рядом лежал один из молодых с перевязанным бедром, и Лагунов держал ему флягу, пока тот пил.
— Своих сосчитал?
— Сосчитал, ваше благородие. Одного убило. Двоих зацепило. Остальные здесь.
— Приказ не потерял?
— Не потерял.
Я кивнул и пошёл дальше. Хвалить его было рано. Наказывать — уже не за что. Впервые его слова обошлись ему самому не дешевле, чем тем, кто их слушал.
А после, когда я проверял посты, окликнул меня сибиряк. Он стоял над пулемётным гнездом в риге, — и глядел вниз, в гнездо, без злобы, с тем спокойным охотничьим интересом, с каким глядят на добытого крупного зверя. Я подошёл.
В гнезде, привалясь спиной к каменной кладке, сидел австрийский офицер. Живой. Граната, что мы метнули в оконце, достала его осколком в бок и в ногу; он был сер лицом, зажимал бок ладонью, и сквозь пальцы у него темнело, но в обморок он не падал и глаз не закрывал. Глядел на нас снизу вверх — твёрдо, без страха, без угодливости. Рядом валялся его пулемёт, перевёрнутый взрывом, и лежали накрытые его люди — расчёт, что держал гряду до последнего и полёг тут весь, кроме него.
Это его пулемёт стоил нам броска на ригу. Это он держал гребень, когда прочие подались. И вот он сидел тут, последний живой из своего расчёта, зажимал распоротый бок и глядел мне в лицо.
Я велел его не трогать и позвать толмача.
Звать пришлось из обоза, и покуда он шёл, я присел на корточки подле австрийца, разглядеть рану. Мундир на боку набряк и потемнел, и сквозь распоротое сукно, когда он отнимал на миг ладонь, тяжело, толчками выступала кровь и стекала за пояс; ногу осколком зацепило вскользь, кость была цела. Бок был распорот скверно. Шанс у него оставался, если быстро довезти, остановить кровь и если осколок не взял глубоко нутро. Я кликнул ротного костоправа, велел перевязать туго, остановить кровь. Костоправ полез было со своим бинтом, австриец напрягся, отвёл его руку коротким упрямым движением — не дамся, мол. Я грубо схватил его за челюсть, посмотрел в глаза, меньше чем на секунду, и разжал, он что-то понял, опустил руку, дал себя перевязать, не сводя с меня глаз, пока костоправ затягивал холст вокруг распоротого бока и кровь медленно проступала сквозь первый же слой повязки.
Подошёл толмач — нестроевой, шустрый, говоривший на всех тамошних наречиях. Подтянулись и любопытствующие: дело кончилось, людей отпустило, и они липли поглядеть на пленного офицера, как липнут на всякую диковину. Сорока стал поодаль, опершись на винтовку. Стоял Михеев, прибывший с обозом считать трофеи. Стоял молодой связной от Окунева, прискакавший за докладом, — и этот глядел особенно жадно, во все глаза. Свидетелей собралось довольно.
— Спроси, кто он, — сказал я толмачу.
Толмач спросил. Австриец ответил коротко, с трудом, придерживая бок. Оказался обер-лейтенант из батальонной пулемётной команды; по говору и по фамилии — не венец, а из чехов, из Богемии. Воевал, стало быть, за того императора, что чехов жаловал не больно, — а держал гряду до последнего и расчёт свой положил весь. Я поглядел на него заново.