Перо снова заскрипело. Я не опроверг Вельяминова, но заставил его назвать себя не свидетелем, а составителем. Для начала этого было довольно.
— Дозвольте внести и вопросы, на кои прошу ответа, прежде чем дело пойдёт дальше.
Чин разрешил.
Я спросил четыре вещи. Кто и когда признал болото непроходимым. Был ли мне приказан определённый способ атаки или только поставлена задача взять гряду. Кто исчислил, что другой способ стоил бы меньшей крови. И кто слышал весь разговор с пленным, чтобы назвать водой угощение, а первой помощью — почести.
Вельяминов отвечал там, где мог: ссылался на сведения разведки, на общепринятый порядок, на показания нижних чинов. Где ответа не было, обещал представить справку. Прочее — о подводах, личных вещах пленного и отдельных свидетелях — я попросил приобщить письменно.
Когда доследование кончилось, донос не рассыпался. Гряда осталась взятой через болото, пленный — перевязанным и напоенным, а я — человеком, чьи действия ещё предстояло оценивать. Но в протоколе теперь стояло и другое: составитель рапорта при событиях не присутствовал, а потому надлежало проверить порознь, что подтверждено показаниями очевидцев и что является его собственным толкованием.
Вельяминов держал перчатку уже спокойно. Глядел на меня внимательнее прежнего. Я не пробил его позицию, но заставил повернуть ко мне орудие. Значит, удар заметили.
Из комнаты я вышел без торжества. До победы было далеко. Но теперь я хотя бы знал, куда бить.
У поворота ждал меня Сорока — там же, где оставил поутру. Не ушёл. Зашагал рядом, в ногу, помолчал с полверсты.
— Худо? — сказал наконец.
— Не так, как поутру думал, Лукич.
— Бумага?
— Бумага.
Он покачал головой.
— Эх. От пули заслониться можно, вашбродие. Залечь, окопаться, за бугор спрятаться. А от бумаги загороди нет. Она тебя и в окопе сыщет. — Он пыхнул пустой трубкой. — Тут не отлежишься.
— Вот именно, Лукич, — сказал я. — Тут не отлежишься. Стало быть, и отлёживаться нечего.
Он покосился на меня из-под бровей, что-то прикинул по моему лицу, но спрашивать не стал. Старый солдат знает: коли командир заговорил так, значит, надумал что-то, а что — скажет, когда придёт срок.
К Окуневу я повернул один. Он выслушал меня про доследование, не перебивая, и по тому, как ходила у него мышца под скулой, я видел, что про себя уже всё решил.
— Поеду в штаб корпуса, — сказал он с обычной хрипотцой, но в негромкости этой была окончательность. — Сам. Есть там люди, что меня помнят и кое-чем обязаны. Старые долги. Подыму. Сделаю, чтоб делу твоему ходу не дали.
Загорский поднял на него глаза.
— Степан Андреич, ты подумал? Долги эти не бесконечные. За двадцать лет копил. Истратишь на подпоручика — после нечем будет за себя постоять.
— Знаю. А всё одно поеду. Своих под чужое перо не отдаю. Привык за двадцать лет. Поздно отвыкать.
И тут я заговорил — впервые за весь вечер не как тот, о ком пекутся, а как тот, кто сам надумал, что делать.
— Не надо ездить просить за меня, Степан Андреич. Поезжайте — да не просить. — Я подался к столу. — Поглядите, что выходит, если все три раза рядом положить. Первый — приехало вслед за мной из Пруссии старое дознание, что само бы заглохло. Не само приехало — привезли. Второй — хутор. Команда моя ту работу сделала, шестеро ползли через брод холодной ночью, — а в реляции вышло «при содействии команды охотников под началом прапорщика Северцева». При содействии. Будто я кому пособлял, а дело было штабное. Третий — вот, гряда. Гряду взяли, австрийца сбили, переправу открыли. А в бумаге боевое моё решение да то, что я раненому воды дал, обернулись риском, своеволием да сомнением в благонадёжности.
Я перевёл дух.
— Три раза, и всякий раз бумагу о моём деле сводила одна рука. И всякий раз дело оборачивалось против меня и против вас, Степан Андреич. Нарочно ли он так, из мести ли, по злобе ли, — судить не берусь: не моё это дело, да и не докажу. И подлога умышленного не докажу — он не подделывал, он поворачивал. А одно доказать можно, и наверное: что итог всякий раз один. Что покуда мои дела сводит он — они выходят на бумаге кривыми. Стало быть, доколе он же их и сводит, веры этим бумагам нет. Не оттого, что лжёт, — оттого, что трижды одна рука гнёт в одну сторону.
Загорский слушал, и я видел: он понял раньше Окунева — понял всю опасность того, что я говорю.