Загибать пальцы Михеев перестал раньше, чем я закончил. Теперь он считал про себя и с каждым новым назначением хмурился всё сильнее.
— Выходит двенадцать человек, — сказал он наконец. — Почитай отделение. И все при мне, в стороне.
— Не в стороне. За первой цепью.
Он стал спрашивать, как провести этих людей по бумаге и что отвечать взводным, когда те потребуют своих. Я отвечал, что по бумаге их проводить никак не нужно: как числились по отделениям, так и останутся, нового подразделения нет, а своих взводные получат, когда понадобится, только не все сразу. Михеев остановился.
— Людей у нас и так не густо, ваше благородие. В ином отделении семь штыков осталось, а мы ещё станем вытаскивать. В цепи дыра будет.
— В цепи дыра будет после первого же раненого, — сказал я. — Вот тогда и вытаскивать станет некого.
— Оно так, — упрямо ответил он. — Только начальство глядит не на то, что после будет. Начальство перед делом штыки спросит.
— Пускай спрашивают штыки, — сказал я. — Ты мне другое скажи. Ранят штатного связного. Кого пошлёшь?
— Второго.
— А второго в этот час взводный уже послал за патронами. Кого дальше?
— Стрелка.
— У второго максима выбило номер.
— Из расчёта заменят.
— А расчёт уже взял стрелка из того же отделения. Раненого понесут ещё двое, один из ефрейторов примет чужой десяток, и всё будет сделано. Только всякое дело выест человека из соседнего. К третьей потере мы залатаем три дыры и откроем четвёртую.
— Да что вы меня, ваше благородие, как мальчонку, спрашиваете? — начал сердиться Михеев. — Найдём людей.
— Найдём. Из цепи. И всякий раз будем рвать роту в новом месте, чтоб залатать старое.
Михеев смотрел в землю. Под сапогом у него хрустнула тонкая корка ночного льда, под ней выступила вода.
— Если всех поставить в цепь с первой минуты, — сказал я, — после первой потери заменить будет уже некого. Эти двенадцать не от боя прячутся. Они держат его там, где бой порвётся.
— А верховодить ими кто будет? — пожевав губами, спросил он.
— Ты.
Михеев поднял на меня глаза.
— Я при ротном обозе, при патронах, при списках. Мне ещё двенадцать человек повесьте — я тогда разорвусь надвое.
— Не разорвёшься. На то и старших подберём. Но сходиться будут к тебе, и вводить их станешь ты. Я в бою не увижу всего. Ты увидишь, где выбыло, куда поднести, кого заменить.
Он долго молчал. Ветер листал его книжку, будто тоже искал там это новое, несуществующее отделение и не находил.
— Рабочие, значит, — сказал он наконец. — При роте.
— Рабочие.
— И числятся по своим.
— По своим. А заартачится который из взводных — пошлёшь ко мне.
Он вздохнул так, словно я уже прислал к нему всех взводных разом.
— Добро. Только сначала поглядим, чего они умеют. А то на словах всякий кузнец, покуда молот не дали.
— Завтра и поглядим.
Поглядели мы наутро, и вышло хуже, чем я ожидал.
Местом я выбрал пустырь за ригами, перерезанный двумя канавами и узким проходом между плетнём и навесом. Для ученья место было дурное: тесное, неровное, с кучей навоза посередине. Для боя, стало быть, подходящее. Война вообще охотно случается там, где человеку неудобно.
Своих двенадцать Михеев собрал отдельно: Журавлёва, бегуна, Савельева, четырёх крепких из пополнения, железнодорожника, плотника из второго взвода и троих старых, среди которых был Лагунов. Зотов вывел оба расчёта и поставил рядом, чтобы новые могли поглядывать на старых. Прошка стоял у второго максима на подаче ленты и старался выглядеть старше, оттого хмурился и говорил басом, которого у него не было.
Пулемёты не заряжали. Расчёты должны были только занимать места и заменять условно выбывших. Первый устроился при своём уверенно; во втором люди встали без подсказки, но то и дело косились на Зотова: каждый помнил собственную обязанность и не был уверен в соседской.
Взводы я обозначил небольшими группами: первый поставил за ближней канавой, левый край второго — у крайней риги, а пятерых, изображавших его правый край, — возле плетня. Третий на первом прогоне оставался условным резервом. Двух молодых отвёл в сторону. По моему знаку им предстояло изображать раненых, и это назначение понравилось обоим больше прочих.