Ниже первых домов темнел окоп. Он то исчезал в складке, то снова выходил наружу; перед ним стояли два ряда проволоки, местами низкие петли почти у земли. От окопа к дворам тянулись ходы сообщения. В каменном доме у дороги чернела слишком ровная щель, а у церковной стены, где камень был выбит, Зотов долго разглядывал один и тот же пролом и наконец сказал, что там тоже может сидеть машина.
— Вон лощина, — показал Сорока. — Подведёт почти к самой проволоке.
Справа склон был рассечён неглубоким овражком, заросшим кустом. Он и вправду выглядел подарком: ползи в тени, выйдешь под самый окоп. Я посмотрел и почувствовал не надежду, а досаду. Слишком уж заботливо земля предлагала нам дорогу.
— Хороша, — сказал я. — Оттого и не верю.
Сибиряк долго щурился на лощину, потом попросился проверить ночью.
До сумерек высоту осмотрели ещё с двух мест. Не толпой, не всей командой сразу: каждый приходил, смотрел своё и уходил. Для пулемётов искали не красивую позицию, а такую, откуда видно каменный дом и не видно всей деревне нас самих. Для раненых Михеев прикидывал обратный путь вдоль плетней, чтоб не тащить их навстречу атакующим. Журавлёв по моим словам чертил схему; деревья у него выходили похожими на кляксы, зато ни одной изгороди не потерял. От каждого отделения привели по человеку и заставили запомнить грушу на склоне, белый сарай, поваленный плетень. Сначала они видели перед собой просто чужую деревню. Через час знали, где кончается их участок и начинается соседний.
После полуночи Сибиряк ушёл с Сорокой и Бородачом. Большей группы я не дал: чем больше людей ползёт к чужой проволоке, тем скорее железо вспоминает, что умеет звенеть. Вернулись перед рассветом, мокрые до пояса, с инеем на плечах. Вместо доклада Сибиряк положил на стол комок глины, обрывок тонкой проволоки и пробитую жестянку.
Внешний ряд оказался старым и кое-где провисшим; за ним, ниже по склону, шли свежие петли почти у земли. Перед окопом ходили два секрета и после полуночи меняли места. В лощине русских следов не нашли, зато по обоим краям много раз прошли австрийские сапоги. Поперёк кустов были натянуты тонкие усики с жестянками, а у выхода земля примялась под скрытым постом.
— Ходить там можно, — сказал Сибиряк. — Только они нас пустят, а после закроют.
— С двух сторон простреливается, — добавил Бородач. — Внизу ляжем, наверх уже не вылезем.
Сорока вздохнул:
— Прямо обидно. Такое доброе место, и австрияк тоже не дурак.
Другого подарка высота не предлагала. Слева лес подходил ближе, но перед ним была вырублена полоса и сидели отдельные стрелки; справа ждала лощина с жестянками; посередине проволока виднелась во всю длину, окоп был известен, и неприятель ждал нас именно там. У прямого пути имелось одно достоинство: он хотя бы не лгал.
Схему разложили на перевёрнутом ящике. Два прохода, не один: первый против неглубокой складки, второй ближе к поваленному плетню. К каждому — группа охотников с ножницами; первую вёл Сорока, вторую Бородач. Сибиряк шёл впереди, снять ближний секрет и нащупать путь к проволоке. Через основной проход лезет головной взвод, через второй следующий; третий остаётся ниже склона и без моего приказа не двигается.
Взводный третьего нахмурился:
— А прижмут передних?
— Тогда особенно не пойдёшь сам. Забьют оба прохода людьми — твоим уже некуда будет идти.
Первый максим Зотов готовил по каменному дому, второй, с Прошкой, должен был держать ход сообщения к церковной ограде. Стрелять только после артиллерии, длинной очередью ленту не тянуть, места без приказа не менять. Прошка слушал молча и от этого казался совсем мальчишкой.
Михеев устраивался за первыми двумя взводами, у плетня. С ним оставались рабочие. Один из взводных снова покосился на этих двенадцать штыков, будто я заранее прятал их от боя.
— У прохода каждый пригодится, — сказал он.
— У прохода — кто режет и кто лезет первым. Эти — после.
Михеев не поддержал меня и не спорил. Только перевернул карандаш и стал считать на схеме пути назад.
День ушёл на ту мелкую работу, от которой зависит большое дело и которую потом никто не помнит. Часть ножниц оказалась тупой; их правили у кузницы, браня казённое железо. Рукояти обматывали тряпками, кольца и пряжки подвязывали, котелки оставляли внизу, лопаты крепили так, чтоб не стучали о фляги. Между двумя верёвками устроили подобие прохода. Люди шли по нему в темноте, цеплялись, бранились, начинали снова.