Бородач проверял ножницы одну за другой, неспешно, как всегда перед настоящей работой. Один солдат рядом обмотал рукоять кое-как и оставил длинный конец ткани.
— Размотается, — сказал Бородач.
— Держаться будет.
Он потянул, и вся обмотка слезла разом.
— Уже не держится. Делай снова.
К вечеру ударил мороз. После сырого дня шинели задубели, на листьях выступил белый край, лужи схватились и зазвенели под каблуком. Ленты перебрали ещё раз. Две, намокшие на марше, просушили и протянули вручную, патрон за патроном. Зотов осмотрел их последними и велел вернуть к остальным. При свете всё выглядело предусмотренным.
Перед выходом накормили горячей кашей. Кто мог, спал по часу, кто не мог, лежал с закрытыми глазами и слушал чужое дыхание. Я бродил по дворам без нужды, проверяя то, что уже проверили трое до меня. Ершов сидел у стены, перематывал портянку; пальцы отошли, пятка была перевязана. В головную цепь я его не пустил. Он попробовал спорить, Лагунов оборвал:
— Слышал приказ. В третьем взводе тоже люди стреляют.
Сказал без насмешки. Малость, а я её заметил.
У пулемётов Прошка в четвёртый раз пересчитывал коробки. Зотов сидел на ящике, курил, прикрывая огонёк ладонью.
— Железо готово? — спросил я.
— Железо готово. Люди до первого выстрела тоже.
— А после?
— После увидим, чему научились.
За каменной стеной на окраине назначили место раненым. Оттуда назад вели два пути: вдоль плетня и через сухую канаву. Журавлёву дали дощечку, бумагу и химический карандаш. Перед уходом он записывал приказ, а по возвращении отмечал, кому передал и что ему ответили. К полуночи всё было готово настолько, насколько бывает готово дело, зависящее от чужого глаза, сырой тряпки, тупых ножниц и одного случайного звука.
Выходили порознь.
Первым ушёл Сибиряк с двумя охотниками — снять ближний секрет. Через срок поползли две группы с ножницами, следом головной взвод. Остальные лежали ниже, в садах и за плетнями, ожидая сигнала. Артиллерия должна была заговорить перед самым рассветом; до назначенного часа оставалось больше получаса.
Облака закрыли небо. От земли тянуло сырой стужей. Мёрзлая корка ломалась под локтем, а под ней жила всё та же мягкая грязь. Ползли медленно, сперва нащупывая ладонью место, потом перенося тело. Металл был обмотан и подвязан, и всё же ночь казалась набитой звуками: дыханием, шорохом сукна, сухим щелчком ветки, который человеку на земле слышится ружейным выстрелом.
От поваленного плетня я видел только ближайшие тени. Выше темнела высота, деревня слилась с небом, ни одного огонька. Время шло медленно, но уходило быстро.
Из темноты вернулся один из передовых, лёг рядом и прошептал:
— Ближний снят. Второго на старом месте нет.
— Где?
— Не нашли. Дальше ушёл либо сменился.
Это было хуже часового на известном месте. Известного можно обойти, снять, прижать огнём; неизвестный сам выбирает, когда объявиться. Назад, однако, уже не поползёшь: люди лежали у проволоки, взводы заняли исходное, артиллерия ждала своего срока. Я послал Сибиряку искать правее, а группам дал знак начинать с нижних нитей.
Впереди поднялась рука Бородача. Резчик уложил губки ножниц на нижнюю нить. Даже сквозь тряпку металл ответил тонким, жалобным скрипом.
Все замерли.
Ничего.
Губки сжались снова. Нить подалась, но не лопнула; резчик осторожно переставил ножницы ближе к колу. И тут справа, за лощиной, коротко хрустнула ветка.
Послышался окрик. Негромкий, вопросительный.
Кто-то впереди метнулся к голосу; в темноте отделилась от земли тень и пропала. Второй окрик прозвучал резче. Потом ударил выстрел.
Ракета поднялась над высотой с шипением, медленно, почти торжественно, и белый свет вытащил из ночи всё разом: проволоку, людей у неё, ножницы на целой нити, пригнувшегося Бородача, чёрную кромку окопа выше.
До артиллерийского огня оставалось двадцать минут.
Проволока перед ротой ещё была цела.
Глава 16
«Прорыв»
Ракета ещё висела над склоном, заливая его белым, а с высоты уже ударили.
Хлопнула одна винтовка, за ней другая, потом по чёрной кромке окопа забегали частые короткие вспышки, и весь склон разом ожил сухим, злым посвистом. Возле Бородача кто-то тяжело ткнулся лицом в землю и больше не шевельнулся.
— Не вставать! Резать!
Кричать было почти ни к чему. Люди и без приказа вдавились в мёрзлую корку так, будто хотели уйти в неё целиком, вместе с вещмешками и винтовками. На свету австрийцу оставалось только целиться. Назад, к плетням, было дальше, чем вперёд, к окопу, и отползать теперь значило подарить им весь чистый склон, не заставив даже поднять головы.