За проволокой первый взвод понемногу собирался в неглубокой складке. Люди ложились там по одному, жались друг к другу, ждали, пока соберётся хотя бы десяток. До окопа оставалось шагов семьдесят, не больше, но эти семьдесят белели инеем и лежали перед неприятелем открытые, как ладонь.
А второй максим всё бил.
Прошка держал рукоять слишком долго. Очередь тянулась, прижимая ход сообщения, и лента уходила через приёмник с такой скоростью, словно внизу у нас стоял не обоз с последними коробками, а казённый погреб без дна. Воды пока хватит, ствол сразу не перегреется; только следующую ленту ещё надо донести по склону, где всякий ящик весит не столько, сколько в нём железа, а столько, сколько людей до него не дошло.
Я дал короткий, замахал рукой, требуя оборвать очередь. Не услышал он ни свистка, ни меня.
Рядом с пулемётом поднялась другая фигура. Савельев, наклонился к Прошке, что-то крикнул прямо в ухо и хлопнул ладонью по коробке. Максим смолк. Потом дал коротко, перенёсся и дал ещё раз.
Понял.
Снизу уже поднимались михеевские. Не цепью и не толпой: две пары носильщиков волокли сложенные носилки, следом полз один из старых, Савкин, немолодой солдат с серой щетиной, которого Михеев держал на замену младшим, ещё дальше тащили коробки к Прошке. Старый бегун сновал между ними, всякий раз пригибаясь на вспышку сверху.
Журавлёва не было.
У первого прохода Савкин задержался всего на миг. Ему хватило и этого: раненый лежит у самой кромки прохода, резчики продолжают работать, трое стрелков тянутся помогать каждый по-своему и только мешают.
— Носилки сюда. Остальным от проволоки прочь. Кто режет, тот режет; кто лезет, назад не глядит.
Голос у него был негромкий, без начальственного лая, но люди послушались. Раненого подняли под плечи и под колени, переложили на носилки, понесли вниз вдоль плетня, не навстречу тем, кто шёл к проходу. Конец проволоки снова поднялся; Савкин прижал его сапогом и держал, покуда носилки не миновали.
— Где Журавлёв? — спросил я у бегуна.
— Ниже остался. До Михеева дополз, на возврате в ногу и задело. Говорит, кость цела.
— А Зотов?
— Ленту повело. Край задубел, подача косая. Разбирают.
Вот и всё. Ленты перебрали, просушили, уложили как следует; за ночь ткань снова набрала сырости, мороз схватил её. Машина была исправна. Расчёт был готов. Не выдержало то малое, которое до первого выстрела и не увидишь. Война любит такие мелочи: сама большая, а убивает и губит через пустяк.
— Теперь ты вместо Журавлёва. К Михееву: второй проход открыть хотя бы на одного. Третьему взводу сидеть, что бы ни увидели. Повтори.
Первый раз бегун переставил слова, второй раз проглотил половину. На третий вышло верно.
— Ступай.
Над высотой глухо бухнула наша батарея.
Первый снаряд перелетел окоп и разорвался у каменного дома. Стена блеснула, с крыши посыпалась черепица. Второй лёг за церковной оградой, третий ушёл дальше, к дороге за деревней. Артиллеристы били по тому, что им показали накануне, и не знали, что мы уже лежим у самой проволоки. Переднего окопа они не трогали; теперь это спасало нас не хуже, чем мешало брать высоту.
Почти сразу загремело и слева, за садами. Там либо поднялась соседняя рота, либо австрйцы встретили её тем же огнём; за деревьями разобрать было нельзя. Справа у дороги, пока молчали.
Наверху огонь сбился. Часть австрийцев повернула к разрывам, и унтер первого взвода, не дожидаясь нового приказа, поднял людей.
— Вперёд!
Пошли они вразнобой. Один вскочил раньше, другой ещё полз, кто-то пробежал десяток шагов и упал, кто-то на середине склона снова лёг и пополз на четвереньках. Но складка опустела, люди двинулись к окопу, и ждать дальше уже было нельзя.
Через проход я полез следом. Второму взводу передали не ждать: лезть в свой проход по одному, как только тот пропустит.
Обрезанная проволока цеплялась за шинель, мешки задевали колья; за заграждением земля сразу пошла вверх, и дыхание сбилось, хотя бежать было всего ничего. Слева второй проход ещё только рождался. Нижние петли разняли, верхний ряд висел, его прижимали скаткой, и через эту живую ловушку Лагунов по одному вытаскивал молодых за ремни.
— Не наверх гляди! Под ноги! Ставь, куда я ставил!
Один замер посреди проволоки, услышав удар пули в кол. Лагунов ухватил его за ворот и выдернул к себе.
— Бояться после будешь. Сейчас ползи.
Злость в нём осталась прежняя, только била теперь не по человеку, а по той секунде, которая могла закупорить проход и положить следующих. Малость, конечно. На войне и человек иной раз меняется только настолько, насколько ему стало удобнее спасать других.