Слева снова заговорил первый максим. Коротко, с перебоями: очередь, пауза, лязг, опять очередь. Зотов оживил машину, но ленту приходилось вести рукой, и долго так работать она не могла. Пока хватало и этого. Щель в каменном доме замолчала ещё на несколько мгновений.
Перед бруствером первый взвод исчез из глаз. Потом оттуда вырвался общий хриплый крик, не строевое «ура», а звук десятка глоток, которым разом стало тесно в груди. Над краем мелькнули штыки, руки, приклады; один человек сорвался назад и покатился вниз, другой перемахнул внутрь.
Я добежал до окопа, упал грудью на промёрзший край и увидел под собой тесную, тёмную яму, забитую людьми.
Австриец в серой шинели закрывался винтовкой поперёк. Наш ударил прикладом, попал в плечо, оба свалились под ноги. Слева выстрелили почти в лицо, пламя ослепило. Я спрыгнул, наступил на чью-то руку, едва не упал; передо мной возник человек без фуражки, с белыми от страха глазами. Он ткнул штыком, я отбил ствол в сторону и выстрелил, не целясь.
Дальше бой распался на куски, и в каждом был свой маленький конец света.
Чужая спина у поворота. Сорока, ругающийся так спокойно, будто расталкивал людей у кухни. Граната, ушедшая вдоль траншеи, глухой удар и земля за воротом. Наш солдат на дне, обеими руками зажимающий живот. Австриец с поднятыми руками, который тут же бросился ничком, когда над ним прошла пуля своего же.
Такой бой вовсе не похож на бой. Ни замысла, ни линии уже не существовало.
К первому изгибу вправо и до хода сообщения влево мы окоп продавили. Дальше австрийцы отошли сами, прикрываясь из-за поворотов: одни ушли вверх, к деревне, другие залегли за дворами. Увидев спины, наши полезли следом.
— Стой!
Не услышали.
Пришлось схватить ближайшего за плечо и развернуть. Лицо у него было в земле и чужой крови, глаза глядели мимо меня.
— Назад в окоп. Передай: дальше не идти.
— Они бегут, ваше благородие!
— Потому и не идти. Назад.
За передним окопом уже проступали сады, низкие дворы, церковная ограда и тёмные промежутки меж домами. Там двигались люди. Собирались.
Плана, с которым мы вышли ночью, больше не было. Один проход пропускал по человеку, второй держался на скатках и чужих руках; первый максим стрелял через раз, батарея отдала свои несколько снарядов и перенесла огонь, соседей не было видно. Два взвода, которые должны были войти почти рядом, растянулись от плетней до окопа. Пустить их теперь в деревню значило послать не роту, а десятки отдельных людей, и резерв за дворами разобрал бы их по одному, без всякой спешки.
— Закрепляться! Людей считать, патроны наверх! Третий взвод не вводить!
Первым расслышал Сорока. Высунулся по пояс над бруствером, заорал вниз:
— Кто прошёл — сюда! Кто не прошёл — ждать! За чужим задом не бегать, он вас не домой ведёт!
Пули пригнули его обратно. Сплюнув землю, он полез вдоль окопа собирать отделения.
Траншею рыли для огня вниз, против нас, и теперь прежний бруствер защищал не с той стороны. Мешки выворачивали, доски стаскивали с перекрытых щелей, землю бросали наверх лопатами и голыми руками. Где не успевали, ложились за перемычками и поворотами. В захваченных коробках оказались чужие патроны, к нашим винтовкам бесполезные; зато гранаты разобрали сразу. Троих уцелевших австрийцев загнали в перекрытую щель, оружие отобрали, руки связали их же ремнями, в караул поставили раненого — других свободных не было.
Михеев пришёл, когда по окопу уже можно было пройти, не наступая на живых. Сборное место он перенёс в захваченный окоп, за траверс у первого прохода. Подносчики поднялись с ним; навстречу носильщики уже несли вниз Журавлёва — лицо серое, губы дрожат, а дощечку он всё ещё держит обеими руками и каждому повторяет, что приказ Зотову передал.
— Самому передал, ваше благородие. И про ленту он сказал…
— Знаю. Молчи теперь.
Журавлёва и ещё одного понесли вниз. За третьим одна из пар вернулась следующим заходом; потом обе снова поднялись в окоп, но уже без зова.
За траверсом Михеев сунул книжку за пазуху. Больше она ему до конца боя не понадобилась.
— Двое свободных при мне. Савкин принял остаток первого отделения. Лагунов держит молодых слева.
— Одного к Сороке. Другого при себе. Третий цел?
— Цел. Взводный уже два раза просился.
— Пускай просится третий.
Михеев кивнул без улыбки, однако с таким видом, будто услышал именно то, чего ждал.
Сверху протрубили коротко.
Сигнал был чужой. Прошёл через деревню, отразился от каменной стены и утонул в стрельбе. Между деревьями задвигались серые фигуры; рассвет понемногу размывал темноту, оставляя в садах холодный голубой свет.