— Идут, — сказал Сорока.
В открытую они не полезли. По ходу сообщения спускались пригнувшись, пользуясь стенками; через сады перебегали от дерева к дереву, прикрывая тех, кто подходил к окопу. Из каменного дома опять застучал пулемёт. Зотов ответил двумя короткими очередями и смолк. Прошкин максим повернул выше, к краю сада.
Поначалу Прошка бил как учили: коротко, с переносом, с паузой. Потом у ограды показалась плотная группа, и рукоять опять прилипла к ладоням. Цепь наверху легла, зато коробка опустела почти разом.
— Лента!
Подносчики уже ползли к нему. Один тянул коробку за ручку, другой придерживал снизу. Пуля ударила в крышку, металл звякнул, первый выпустил, но второй подхватил прежде, чем ящик покатился вниз. Савельев встретил их у пулемёта, сорвал крышку, подал конец ленты.
На этот раз Прошка не торопился. Вставил, проверил, дёрнул. Очередь легла поперёк сада как раз там, где австрийцы пытались перебежать к ходу сообщения.
Теснее всего стало справа.
У Бородача был первый изгиб, где окоп соединялся с ходом наверх. Место скверное: прямого обзора нет, неприятель появляется из-за поворота сразу, в десяти шагах. Двоих он поставил за перемычкой, одного поднял выше, к краю, сам остался внизу с винтовкой и связкой захваченных гранат.
Первых остановили выстрелами. Вторые бросили гранату через поворот. Она ударилась о стенку, упала на дно. Бородач успел пнуть её обратно.
— Вот так чужое возвращают, — сказал он спокойно.
Следующую гранату сверху не увидел никто.
Разорвалась она у края хода. Осколки хлестнули вниз, и Бородач осел сразу, без крика, словно под ним вынули землю. Штанина ниже колена разошлась; среди крови на миг показалось белое, неправильное.
Стоявший рядом отшатнулся.
— Не гляди! Стреляй!
Подняться Бородач попробовал и не смог: нога сложилась. Тогда сел, привалившись к стенке, нащупал винтовку.
По изменившемуся огню первым пришёл Сорока. Прыгнул в ход, поглядел на рану один раз. Сорвал с Бородача поясной ремень, захлестнул выше колена, продел шомпол и провернул — кровь пошла медленнее. Больше глаз туда не опускал.
— Ты мне участок сдаёшь или помирать без порядка собрался?
— Двое тут. Один наверху. Гранат три. За поворотом много.
— Вот и ладно.
Подняв его винтовку, Сорока сунул её ближайшему и занял место у перемычки.
— Носильщиков сюда! А ты лежи, старый. Нынче я за тебя бородатый.
— Бороды не хватит, — выговорил тот сквозь зубы.
Улыбнуться всё-таки сумел, хотя лицо уже белело.
Слева в это время дрогнули молодые.
Австрийцы вышли из сада ближе, чем ожидали, ударили по обратной стороне окопа. Один наш упал, другой попятился, за ним ещё двое. Не побежали, стали отходить вдоль траншеи, оглядываясь, и этого было довольно, чтобы движение передалось следующим.
Поперёк им встал Лагунов.
— Куда? — спросил первого.
— Обходят!
— Так повернись и не пускай.
Одного он толкнул плечом обратно, второго поймал за ремень, третьему сунул пачку патронов, будто тот именно за ней и пришёл. Потом сам встал на банкет, выстрелил поверх края.
— Здесь отделение! Ко мне! Кто старший?
Старшего уже не было.
— Значит, я. Два шага от края, заряжай. По одному не палить. От яблони пойдут — туда.
Люди остановились. Не от любви к Лагунову и не потому, что страх вдруг прошёл. Просто снова нашёлся голос, который сказал, где стоять и куда смотреть.
Последнего свободного старого Михеев послал туда без нового приказа: слева уже пятились. Тот принял половину людей, раздвинул их по изгибу. На сборном месте после этого остался один Михеев: рабочая команда разошлась по всему окопу — один у пулемёта, другой с носилками, третий командует чужими, четвёртый несёт приказ.
До окопа австрийцы добрались сразу в двух местах.
Справа Сорока бросил гранату за поворот. Из дыма выскочил человек, получил прикладом в лицо и свалился назад на своих. Слева Лагунов дал почти в упор; уцелевшие легли за деревьями, и Прошка прошёлся по ним короткой очередью.
Тогда нажали посередине.
Обратный край там оставался низким. Несколько серых шинелей выросли разом, сверху. Наши встретили штыками и выстрелами; один австриец перемахнул внутрь, ударил малой лопаткой, его свалили втроём. Другой повис на краю, цепляясь за мерзлую землю, и кто-то ударил прикладом по пальцам.
И в ту же минуту у белого сарая выросла новая группа — свежая, собранная.