К середине Михеев подтянул двух подносчиков, уже отдавших коробки Прошке. Сам я остался там же. Больше людей не было, если не трогать третий взвод.
— Третий просится! — донёс старый бегун.
— Нет.
— Говорит, продавят!
— Передай: если продавят, он закроет проход ниже. Пока лежать.
Забей мы окоп третьим взводом раньше, встречать эту группу было бы уже некем.
Одно отделение я велел выдвинуть к левому проходу и ни шагу дальше. Плетень там уходил наискось вверх по склону, и от его дальнего конца белый сарай открывался сбоку. Отделение легло за жердями и ударило по австрийцам во фланг. Те смешались. Второй максим добавил коротко.
Но посередине навалились ещё раз, и тогда пришлось поднять второе отделение. Через расчищенный проход оно вошло уже быстрее, сменило тех, кто дрался с самой проволоки, удержало низкий край. Внизу осталось последнее.
После этого контратака начала выдыхаться.
Не разом. Сначала реже стали лететь гранаты в ход сообщения. Потом люди в садах попятились от дерева к дереву. У ограды ещё стреляли, из дома работал пулемёт, но вниз больше никто не шёл. Сорока высунулся, хотел было послать вслед несколько человек, да сам и остановился.
— Сидеть. Хватит на нынче бегунов.
До Бородача носильщики добрались под конец. Ремень Сороки сменили настоящим жгутом, штанину разрезали. Он не кричал, только раз схватил носильщика за рукав так, что тот побелел.
— Ногу не волоки. Она мне ещё казённая.
— Молчи уж, — сказал Сорока. — Казна твоя нынче дырявая.
Вниз его вынесли через первый проход. Проволока опять цеплялась за носилки; Савкин держал обрезанные концы, покуда не миновали. Следом, вторым заходом, понесли ещё двоих. Третьего, уже мёртвого, оттащили с прохода под стенку — за ним вернутся после.
Рассвело окончательно.
Высота открылась вся, и от этого легче не
Глава 17
«Гребень»
Рассвет не принёс тишины — только сделал видимым то, что ночью ещё можно было не замечать. Передний окоп, за который мы так дорого уцепились, оказался мелкой, кое-как вырытой полосой у самого подножия деревни; выше начинались сады, серые от инея, за ними теснились дворы, каменная ограда, церковь с тёмной звонницей и длинная крыша дома у дороги, а ещё дальше, на обратном скате, шевелились люди и подводы. Австриец не уходил. Он лишь отступил на следующий шаг и теперь ждал, когда мы полезем за ним.
Внизу, в окопе, тоже ждали — кто чего, понять было трудно. Один набивал уже полную обойму и сердился, что патрон не лезет; другой сидел на пулемётной коробке, заслонив проход, и не слышал, как его дважды просили подвинуться; у траверса спорили трое, к какому взводу теперь принадлежат, словно от правильного ответа зависело, куда именно прилетит следующая граната. Человек с перевязанной щекой спал сидя, уронив лоб на приклад. Несколько солдат так и не сняли вещевых мешков: лямки резали плечи, но мысль о том, что потом придётся снова надевать их, была, видно, тяжелее самого груза. Ругались мало. Для ругани тоже нужны силы.
От правого изгиба до левого я прошёл дважды, спрашивая на каждом участке одно и то же: сколько людей, кто старший, сколько патронов. Ответы всякий раз выходили иные, иногда у одного и того же человека. Унтер первого взвода насчитал тридцать одного, через несколько минут — двадцать семь, потом нашёл ещё пятерых за перемычкой и, кажется, перестал верить арифметике.
— Собери по отделениям.
Он поглядел на меня так, будто я велел разобрать церковь по кирпичу и сложить обратно.
— По тем, кого знаешь. Остальных ставь рядом. Сейчас не до списков.
Это оказалось понятнее.
У хода сообщения сидел Сорока. Трубки во рту не было, но губы по старой привычке держались так, словно всё ещё зажимали чубук; на чужой шинели рядом лежали три гранаты, две наши винтовки и австрийская, которую никто не хотел брать.
— За поворотом тихо, — доложил он. — Тихо так, что даже противно.
— Двоих оставь смотреть. Остальных отведи назад на полсотни шагов.
— Отдыхать?
— Сидеть и заряжать.
Слово «отдыхать» я нарочно не употребил. Оно обещало слишком много.
Левее Лагунов возился с молодыми, державшимися ещё во время контратаки и начавшими рассыпаться теперь, когда стрельба стала реже. Один потерял штык и искал его в чужом окопе, будто без штыка война отказывалась продолжаться; другой сидел с открытым затвором и пустым патронником, не замечая ни того ни другого. Лагунов молча вложил ему обойму в ладонь.
— Снаряди.