Сначала солдат посмотрел на обойму, потом на винтовку, и лишь после понял.
— Левый край держишь, — сказал я Лагунову. — Через сад не лезть, пока не найдёшь соседей.
— А где их искать?
— Внизу, вдоль плетня. Последнее, что слышали, — стреляли слева.
— Людей сколько?
— Троих. Не больше.
Он хотел спросить ещё, но передумал. Троих так троих.
За траверсом у первого прохода Михеев собирал новый резерв из того, что возвращала ему война. Перед ним сидели четверо, которых ещё ночью никто не назвал бы командой: носильщик с чужой кровью на рукавах, подносчик без коробки, старый стрелок с перевязанной кистью и солдат второго взвода, потерявший своих. Пятый стоял рядом и никак не мог вспомнить, зачем пришёл.
— Ты откуда? — спросил Михеев.
— От Прошки.
— Что принёс?
Солдат посмотрел на пустые руки.
— Ничего.
— Что велели?
Тот нахмурился, словно полез за ответом в глубокий карман.
— Назад велели.
— Вот ты и назад. Сиди.
Из этих и предстояло собирать. Не держать при себе больше пяти, каждому давать одно дело и не навешивать второе, пока не исполнено первое, — так я и приказал. Подносчику указал на коробку у стенки:
— Эту к Прошке. Потом сюда.
Тот поднялся не сразу: переставил винтовку, застыл. Михеев ткнул пальцем вверх по окопу.
— К Прошке.
Солдат пошёл.
— Вот так и давай, — сказал я. — Не «потом туда, а после обратно». Коробку отнёс — вернулся. Следующее скажешь, когда вернётся.
Объяснять дважды Михееву не требовалось.
Трое пленных, связанные собственными ремнями, сидели в перекрытой щели под присмотром раненого часового и пока не доставляли хлопот.
О Бородаче донесли от прохода: увезли в тыл. Доехал ли — никто не знал.
— Дышал? — спросил Сорока.
— Ругался, — ответил носильщик.
— Значит, дышал.
На том и кончили.
По окопу я велел передать три приказа. Держать ход сообщения, искать левую роту, последнее отделение третьего взвода без моего слова не трогать. Изо рта в рот они ушли почти без перемен — коротким словам труднее заблудиться.
За садами слева стрельба то усиливалась, то снова опадала. Справа, у дороги, бил пулемёт из каменного дома. Прошка отвечал редко и уже не нуждался в каждом окрике: ждал вспышки, давал коротко и замолкал прежде, чем лента успевала потянуть его за собой. Хуже приходилось Зотову. Первый максим оживал упрямо, почти вручную — очередь, пауза, металлический лязг, снова очередь, — и до нас доносился голос Зотова, злой и ровный. Машина слушалась только тогда, когда он сам направлял ленту и чуть ли не уговаривал каждый патрон пройти положенное место.
Впрочем, никто из нас нынче не работал иначе.
Связной от левой роты появился из сада, а не снизу. За плетнём сначала мелькнула шапка, потом поднялись две пустые руки, и наши уже навели стволы, когда человек закричал:
— Свои! Не стреляй, мать вашу!
В окоп его втянули за ворот. Весь в глине, без вещевого мешка, с разорванным воротником, он долго не мог отдышаться; по погонам я не сразу разглядел младшего унтера.
— Откуда?
— От шестой… то есть от левой, ваше благородие. Мы в садах. Крайние дворы наши. Господина поручика задело. Старший теперь фельдфебель… фамилию… знаю я, господи…
Он закрыл глаза, будто фамилия лежала где-то за веками и до неё требовалось дойти.
— Где ваш правый край?
— У двух яблонь. Там хата белая, без крыши. За нею ограда.
— Кто за роту?
— Поручика задело, фельдфебеля убило. Держит старший унтер. Воронцов.
— Проход к нам есть?
— По плетню можно. Только меж нами пусто. Там сад и сарай. Австрияк ходит.
— Двигаться после сигнала сможете?
Связной задумался.
— Если подымутся.
— Я спрашиваю, смогут ли.
Он оглянулся назад, в сад.
— Смогут, ваше благородие. Только не сразу.
Лагунову я дал трёх человек и одно дело: найти Воронцова и держать с ним связь. Воронцову передать: как батарея перенесёт огонь за деревню, ждать две наши очереди, потом двигать правый край к ограде, дальше крайних дворов не уходить. Сам Лагунов повторил без ошибки; связной на второй фразе сбился, на третьей проглотил половину, и только с третьего раза у него вышло то, что требовалось.
Они ушли вдоль плетня: Лагунов первым, связной за ним, трое молодых следом. Один на ходу отстал; Лагунов вернулся, толкнул его в спину и пошёл дальше. Даже не выругался. Берёг голос.
Минут через десять снизу, от первого прохода, поднялся другой связной, батальонный. Склон он пересёк перебежками, от воронки к воронке, а добравшись до окопа, свалился на колени и долго не мог развязать тесёмку внутреннего кармана: пальцы не слушались. Наконец появилась сложенная вчетверо бумага, написанная рукой адъютанта.