Передовой окоп удерживать. К дальнейшему движению приготовиться. По переносу артиллерийского огня наступать на верхнюю окраину деревни. Правой роте передаётся часть батальонного резерва. За деревню без особого приказания не выходить.
— Что передать обратно? — спросил связной.
— Передний окоп удерживаю. После переноса огня пойду по ходу сообщения. С левым соседом связь устанавливаю.
Он повторил, и я добавил для Окунева: первый максим работает с перебоями, патронов меньше половины.
— Дойдёшь? — вырвалось у Михеева.
Связной посмотрел почти с обидой.
— Приказ же.
И пополз обратно, вниз, к проходу.
К новой атаке готовились без строя. Строй остался где-то ниже, перед проволокой, вместе с теми людьми, которыми рота была ночью; теперь у меня имелись куски взводов, чужие солдаты, несколько унтеров на растянутых участках, один исправный наполовину максим, другой расчёт с мальчишкой за рукоятями и четыре человека у Михеева, которых можно было послать туда, где вдруг становилось некому. Другого всё равно не было.
Сороке достался ход сообщения — до следующего траверса, не дальше без моего слова. Если австрийцы сами попятятся, не гнаться.
— Это я нынче учёный, — ответил он.
Прошке оставил каменный дом и верх сада. Одиночных не брать, отвечать только на огонь из дома или на людей у двери; по ограде пока не стрелять. Савельев сидел рядом, придерживая новую коробку, серый от копоти и недосыпа. Воды в кожухе оставалось на донышке.
— Долейте, как только поднесут. Не кипятите машину ради одного окна.
Савельев кивнул вместо Прошки. У мальчишки обе ладони были обмотаны тряпками, на правой проступила кровь, но глаза от прицела он не отрывал.
Зотова я не видел и послал через бегуна одно: каменный дом, коротко; если машина встанет, не ломать об неё людей. Там, внизу, и без того уже слишком многое держалось на одном его упрямстве.
Последнее отделение третьего взвода лежало ниже проволоки, за плетнём. Пока я к ним спускался, заметил, что правую ногу приходится переставлять с усилием: шинель на колене задубела от чужой крови и грязи. Люди уже знали, что снова остаются на месте, и приняли это плохо. Взводный встретил стоя.
— Ваше благородие, дайте хоть к окопу подтянуться.
— Подтянешься до первого прохода. Дальше нет.
— Люди там выбиваются.
— Потому вы здесь.
Он сжал губы, но ответил как положено. За его спиной солдаты сидели в ряд, привалившись к плетню: один дремал, другой жевал сухарь и никак не мог прожевать, третий держал руки под мышками. Свежими они не были. Просто их ещё не таскали за грудки в чужом окопе и не били гранатами из-за поворота. На нынешний день это считалось свежестью.
На обратном пути попался подносчик с ведром воды. Я зачерпнул кружкой, выпил и отправил ведро к Прошке.
Первый снаряд просвистел вскоре после этого и разорвался у церковной ограды. Камень брызнул белой крошкой, из-за стены поднялась стая ворон; второй лёг за домами, ближе к дороге, третий ударил в край каменного дома — крыша приподнялась и осела, посыпав двор черепицей. Пригнулись не все. Солдат у перемычки продолжал стоять и глядеть на разрыв, будто тот происходил не с ним, пока я не положил ладонь ему на плечо и не надавил вниз.
— Голову.
Он послушно сел.
— Не слышал.
Слева один снаряд лёг слишком близко к нашим садам. За яблонями поднялась чёрная земля, кто-то закричал; я ждал, не прибежит ли кто из сада просить перенести огонь, но никто не появился. Батарея перенесла дальше, за деревню, и тогда Прошка дал две короткие очереди по каменному дому.
Это был наш сигнал.
В садах слева задвигались. Сорока поднял руку, первые люди скользнули в ход сообщения, а я остался у нижнего изгиба, пока не увидел, как они минуют первый траверс. По левому плетню исчезли последние фигуры Лагунова; отделение третьего взвода подтянулось только до прохода и легло, как было велено; за траверсом Михеев показал четырёх собранных. Прошка снова ударил по окну. Из сада ответил первый максим — коротко, неровно, но ответил.
Только тогда я пошёл следом.
Ход сообщения оказался теснее, чем виделся снизу. Стены сходились у плеч, дно поднималось ступенями, в поворотах лежала осыпавшаяся земля; первого мёртвого австрийца пришлось перешагнуть, второй сидел у стенки как живой, с открытыми глазами и винтовкой между колен. Здесь не было ничего — только следующий поворот, за которым мог сидеть один человек и держать гранатой десятерых. Кто-то из наших потянулся к его подсумку, но Сорока хлопнул по руке: