Дольше всех расставался со своим участком Сорока. Новых он провёл по дворам сам, ткнул пальцем в каждую щель, где утром сидел австриец, показал, откуда простреливается пролом и где у кладбищенской стены лучше не вставать во весь рост.
— Тут двоих, не одного, — втолковывал он молодому унтеру. — Один на дорогу засмотрится, второй хоть по затылку даст. В ту хату не лезь: печь разворотило, труба висит. Придавит — неприятелю и стрелять не придётся.
— Разберёмся.
— Все разбираются, — вздохнул Сорока. — Только обычно после.
Увести его удалось лишь тогда, когда сменщики повторили, куда смотреть и через сколько меняться. Лагунов вернулся слева ещё позднее: Воронцов, державший свою роту на одном упрямстве, не хотел отпускать знакомого человека, пока между дворами не наладили постоянную связь. Прошка оставался у ограды со вторым максимом. Машину только что втащили наверх, и снова волочь её ради смены было бы особой формой издевательства над расчётом.
Роту тем временем стягивали к бывшей школе через двор от церкви. Одно окно там вышибло, доска над учительским столом лопнула от осколка, на полу размокали тетради с детскими палочками и кривыми буквами. Печку затопили расколотой партой; труба прогрелась, и по комнате поползло слабое, осторожное тепло.
Вот при нём-то и начался настоящий счёт.
За учительским столом устроились Михеев и ротный писарь, которого отыскали среди подносчиков в нижнем окопе. Людей пропускали по отделениям: кто мог, назывался сам; за ушедших вниз отвечали старшие, за убитых — те, кто видел. Уже на первом взводе выяснилось, что список не столько считают, сколько уговаривают сойтись. Один значился раненым, а сам сидел во дворе и курил, зажав винтовку коленями. Другой обнаружился у Зотова и обиделся, что его вообще искали.
— Я ж при машине был, Савкин видел, — твердил он.
— Савкин тебя час назад видел, а я со вчерашней ночи не видел, — ответил Михеев, не поднимая головы. — Сядь пока. Может, ещё раз потеряешься.
Двоих искали дольше. Одного нашли в церковном подвале, где он уснул, обняв винтовку и подложив под голову чужой вещевой мешок. Последний так и не отзывался. К часу дня вышло тринадцать убитых. Тридцать четыре раненых уже ушли вниз или ждали подвод. Семерых следовало снять из-за обморожения; у двоих сапоги пришлось разрезать, и, пока ноги оставались мёрзлыми, оба ещё спорили, что ходить смогут. Пятеро держались в строю с перевязанными головами и руками, хотя всякий лекарь, будь у него время глядеть, отправил бы их следом.
Возле одной фамилии писарь оставил пустое место. Михеев сказал, что по садам спрашивали уже трижды, но я велел спросить четвёртый раз и у Воронцова тоже. На войне человек пропадает один раз, а искать его приходится столько, сколько хватит совести.
Хуже всего сошлись михеевские. Из двенадцати один погиб у первого прохода, трое были ранены, двое остались при пулемётах, один принял чужое отделение, прочие разошлись между носилками, патронами и связью. Дойдя до конца, Михеев перевернул лист, словно недостающие могли оказаться на обороте.
— Нет больше моих, — сказал он. — Никулаев у Зотова, Климка в первом взводе, двоих вниз унесло. Остальные кто где. Половины не соберу.
— Прежних и не собирай. После смены начнёшь заново, с тех, кого найдёшь.
— Опять двенадцать?
— Шестерых сначала.
Он помолчал, прикидывая не число, а лица, и убрал лист под локоть.
— Шестерых наскребу.
Прежняя команда исполнила своё назначение именно тем, что перестала существовать отдельно: люди закрыли пустые места и растворились в роте.
С пулемётами счёт оказался короче. Второй максим наверху был цел, если не считать погнутой тяги на станке и грязи в механизме. Лент осталось мало, расчёт держался хуже машины. Савельев заснул у стены ещё до прихода сменщиков, уронив голову на пустую коробку. Прошка не спал: снял с ладоней тряпки, поглядел на содранную кожу и стал обматывать заново, обстоятельно, словно перед ним была обычная неисправность, которую положено устранить до следующей стрельбы.
— Сменщики пришли. Покажешь им дорогу и пойдёшь вниз.
— Я не устал, ваше благородие. Они по дороге бить не умеют.
— Потому и пойдёшь сейчас, пока сам дойдёшь. На ученье десять минут.
— За десять не научишь.
— Тогда за девять. Последнюю оставь на спуск.
Не открывая глаз, Савельев хрипло усмехнулся и посоветовал Прошке ценить подаренное время. Тот только дёрнул плечом.
К двум часам нашли последнего пропавшего. Он лежал в саду у белой хаты, куда дошёл вместе с людьми Воронцова; пуля вошла под ключицу, и умер он, должно быть, ещё до того, как мы заняли ограду. Писарь молча заменил пустое место чертой.