После Пруссии я выучил простое правило: единственная бумага исчезает почти охотно. Три экземпляра не делали правду неуязвимой — только заставляли лгать трижды и желательно разным людям.
Адъютант ещё не успел выйти со двора, когда к школе подъехал новый посыльный. Этот был из корпуса: шинель чистая, перчатки новые, сапоги в дорожной пыли, а не в окопной грязи. Устал он тоже иначе — не от боя, а от долгой езды и чужой срочности.
— Мне приказано принять первоначальную схему, рапорт и приложения для срочной сводки, — объявил он с порога.
— Кто сводит?
Посыльный назвал штабной отдел и, словно не желая говорить лишнего, добавил:
— Капитан Вельяминов.
Фамилия легла между нами тише всякой угрозы.
— Получите по описи.
— Мне велено без задержки, ваше благородие.
— Распишетесь сейчас и поедете сейчас. Без расписки поедете без пакета.
Перед свидетелями спорить ему не хотелось. В исходящий журнал внесли число листов, схему отдельной строкой и время до четверти часа; ту же опись посыльный подписал ещё и отдельным листом, и этот лист я оставил у себя. Потом он спрятал пакет под шинель и ушёл, держа его плотно, будто нёс уже не бумагу, а чью-то судьбу.
К сумеркам основную часть участка передали. Остатки роты собирались в нижних дворах, где можно было развести огонь и снять вещевые мешки. Сорока проверял верхний выход, Лагунов оставался на стыке с Воронцовым до прихода сменного связного, Михеев к ночи отыскивал шестерых свободных, чтобы снова сделать из них людей на всякую дыру.
С пулемётами было сложнее. Зотов с первым максимом оставался в нижнем окопе; спустить машину обещали только после полной передачи нижнего прохода. Две коробки оставили при нём, будить максим без нужды не велели. Позицию принимал батальонный резерв; от нас на высоте оставались только те, кого нельзя было заменить сразу.
Записка Окунева пришла уже в темноте. После передачи участка мне следовало явиться с донесением в батальонный штаб, оттуда проводить партию тяжёлых до дивизионного лазарета — старшим, со сдачей ведомости эвакуированных, — и вернуться к утру. Объяснять, почему командиру роты поручают сопровождать раненых, Окунев не стал — видно, адъютант успел рассказать про Бородача.
В штабе донесение приняли коротко: адъютант сверил опись, подполковник кивнул, и больше меня не держали. У перевязочного пункта стояли четыре подводы и двое саней. Раненых укладывали тесно, на солому, по двое и трое, отделяя тяжёлых от тех, кто ещё мог сидеть. Бородач лежал на первых санях под двумя шинелями. Борода и усы заиндевели, лицо стало серым, губы почти слились с кожей; на мой оклик глаза открылись не сразу.
— Высота? — спросил он.
— Наша. Каменный дом тоже. За деревню не пошли. Сорока хотел ехать с тобой, я не пустил.
Взгляд сделался чуть яснее.
— И то, и другое правильно.
Трубку он взять не смог, пришлось положить под шинель. Бородач велел передать Сороке, чтобы резал новую, когда я сказал, что сам передаст, он лишь качнул головой — не поверил, но спорить не стал.
После этого глаза закрылись. На разговор сил больше не было.
Дорога сперва спускалась от высоты, потом шла вдоль леса. К ночи мороз окреп, полозья визжали, лошади дышали белым. На каждом ухабе кто-нибудь стонал; Бородач молчал, и это пугало сильнее. Я ехал рядом с первыми санями, останавливал колонну там, где повязки начинали темнеть, заставлял возниц сбавлять на выбоинах и прибавлять на ровном. Один раз, когда повязка потемнела, санитар заново перетянул ногу выше раны и сказал уже не мне, а лошади:
— Довези, матушка. Тут от нас мало осталось.
Лазарет встретил нас светом. Окна бывшего уездного училища горели в темноте, двор был забит подводами, из дверей валил пар вместе с запахом карболки, мокрой шерсти и крови. После мороза тепло ударило в лицо, и раненые, молчавшие всю дорогу, начали стонать один за другим. Пока тело мёрзнет, оно бережёт человека от части боли.
Бородача сняли первым не по моей просьбе. Санитар у дверей увидел повязку, позвал доктора, и носилки ушли за перегородку. Я двинулся следом, но дорогу преградила сестра с закатанными рукавами.
— Туда не надо. Тут и без вас тесно.
Вера Андреевна подняла лицо не сразу. Белая косынка потемнела у висков, на фартуке свежие бурые пятна лежали поверх старых.
— Северцев. Опять вы. На этот раз одним куском?
— Пока да. Тот человек мой, ещё с Пруссии.
— Тогда стойте тут и не мешайте людям спасать вашу историю.