Она ушла к доктору, не дожидаясь ответа. Остальных разгружали во дворе и в коридоре; коек не хватало, людей клали на солому вдоль стен. Минут через двадцать вышел доктор — невысокий, сутулый, с красными от бессонницы глазами. Протёр очки краем фартука и сказал сразу, без вступления:
— Нога погибла. Кость раздроблена, сосуды перебиты, ниже раны кровообращения почти нет. Отнимать надо сейчас, выше повреждения. Без операции до утра не доживёт; с операцией, может быть, тоже, но тут хоть есть о чём спорить. Он пока в сознании. Хотите говорить — идите и не убеждайте его быть храбрым. Сам всё понял.
На столе Бородач лежал уже без сапога и разрезанной штанины. Ногу прикрыли простынёй, но по тому, как она лежала, всё читалось и сквозь ткань. Вера смачивала ему губы водой.
— Доктор говорит, ногу придётся отнять, — сказал я. — Иначе не вытянуть.
— Слыхал. Он громко говорит.
— Потому что больные любят слышать половину, — отозвался доктор от инструментов.
Бородач перевёл на него взгляд.
— А вы режьте всю, господин доктор. Половина мне без надобности.
Вера сжала губы, будто сердиться и смеяться одновременно ей было некогда. Домой Бородач писать отказался: рано, сперва надо проснуться. Когда я сказал, что проснётся, он поморщился.
— Опять врёте.
— Теперь лучше?
— Нет. Но стараетесь. Сороке скажите: бороды всё равно не хватило. А Прошке — чтоб ленту не жёг. Дорогая она.
— Сам скажешь.
— Вот это совсем скверно вышло.
Доктор тронул меня за локоть.
— Довольно.
До двери я дошёл сам, хотя после этих слов хотелось остаться и проверить, насколько надёжно доктор держит своё «наш».
Операцию начали почти сразу. За закрытой дверью двигались люди, звякал металл; один раз Бородач крикнул коротко, чужим голосом, потом стало тихо. В коридор потянулся сладковатый запах, от которого мутило сильнее, чем от крови.
На маленьком столе у стены нашлось место для бумаг. В ведомости одного из тридцати четырёх раненых пришлось перенести в умершие — того, что не доехал. На обороте схемы я записал фамилию корпусного посыльного и время, когда тот принял пакет. Рука сперва шла ровно, потом задрожала: тепло добралось до пальцев и вернуло им всё, чего мороз не позволял замечать.
Кружку чая Вера поставила рядом так резко, что ложка звякнула.
— Пейте. И шинель снимите, на колене кровь.
— Не вся моя. После операции.
— Операция от вашей шинели не зависит, а «после» я сегодня слышала раз пятьдесят. После него обычно падают. Снимайте.
Спорить с нею выходило труднее, чем с Окуневым. Пришлось расстегнуть шинель. Ткань на колене задубела и прилипла к штанине; Вера принесла тёплую воду, отмочила край, осмотрела ссадину.
— Целы. Удивительная привычка.
— Стараюсь не злоупотреблять.
— Не выходит.
Она вытерла руки и кивнула на разложенные листы.
— Вы и здесь пишете. В прошлый раз людей лечили словами, теперь бумагами?
— Людей уже лечат без меня. А бумагу за меня перепишут.
Разговор о Вельяминове вышел сам. Вера штабных порядков не знала и не делала вида, будто знает.
— Бумага против бумаги?
— Не одна. Там время, подписи, люди.
— Вы говорите об этом, как доктор о ране.
— Рана хотя бы не уверяет, что её нет.
— Вы просто не слышали некоторых раненых.
Уголок её рта дрогнул. Не улыбка ещё, только память о ней.
— Вы всегда такой? — спросила она. — Даже когда за дверью вашего человека режут, всё равно считаете, записываете, ставите время?
— Если перестану, ему нога вернётся?
— Нет.
— А если не запишу, завтра окажется, что он потерял её из-за моей растерянности.
Вера помолчала и подвинула ко мне кружку.
— Допивайте.
Из операционной позвали, и лицо сразу стало прежним.
— Не уходите, пока не скажут.
— Мне к утру в роту.
— До роты доедете.
Чай был густой, слишком сладкий, почти противный, и потому нужный. Я допил.
Дверь операционной открылась раньше, чем я думал. Доктор вышел, снимая на ходу окровавленный фартук.
— Жив ваш бородач. Ногу отняли выше колена, крови потерял много. До утра ничего не обещаю, но пока держится. Спит. Не будить и, ради бога, не командовать.
Оставалось ждать.
Ночь в лазарете не двигалась. Коридор забился так, что проходить приходилось боком; людей перевязывали уже на полу. Привезённые с мороза оттаивали и начинали кричать, а те, кто не кричал, пугали сильнее.
Под утро меня пустили к нему на минуту. Бородач лежал у стены под серым одеялом. Лицо стало белым, борода разметалась по подушке, дыхание шло неглубоко, но ровно. Одеяло с одной стороны опускалось слишком рано. Глаз цеплялся за это отсутствие и не мог сразу принять его как вещь уже совершившуюся.