Трубку Сороки я положил рядом, на тумбочку.
— Участок сдал исправно, — сказал тихо.
Он не услышал.
У двери ждала Вера. Сказала, что сделали всё возможное; я ответил, что так говорят, когда больше уже нечего делать.
— Потому и говорят, — отозвалась она. — Когда уезжаете?
— Сейчас. Вернусь, если выживет.
Она выпрямилась и посмотрела на меня устало, почти сердито.
— Вернётесь, когда выживет. Умерших проведывать незачем.
— Тогда вернусь.
Это было единственное обещание за ночь, которое можно было дать без оговорки.
Посыльный из батальона нашёл меня уже во дворе, когда запрягали лошадь. Конь под ним был в пене, сам он держался только потому, что слезать и снова садиться оказалось бы труднее. В пакете лежало распоряжение: к полудню явиться в штаб корпуса с объяснением о действиях роты и представить все имеющиеся материалы. К нему приложили выписку из предварительной сводки, уже ушедшей наверх.
Под фонарём первые строки читались гладко. Тревога неприятеля упоминалась, отказ первого максима тоже; передний окоп был взят, контратака отбита, высота занята совместным действием батальона. Ни одного прямого вымысла. Вельяминов умел лучше.
Ложь лежала ниже — и не в выводе, вывод штаб волен делать любой, а в ссылке:
«Согласно донесению подпоручика Северцева, ротный резерв был израсходован полностью при овладении передовым окопом и к дальнейшему развитию успеха не располагал. Последующее продвижение явилось следствием самостоятельных действий соседних рот и отхода противника».
Я прочитал один раз, потом второй, уже не надеясь, что слова переставятся сами. Этого в моём донесении не было. На моей схеме и в рапорте, который я подписал, последнее отделение третьего взвода лежало у первого прохода до самого боя за церковную ограду: резерв я держал именно для броска к ней, а не извёл под передовым окопом. В записке Воронцова стояло, когда он получил наш сигнал; адъютант внёс оба документа в опись. Корпусный посыльный принял пакет до окончания сводки — на выписке значился более поздний час.
— Кто составлял?
Посыльный отвёл глаза, будто фамилия сама по себе могла навлечь неприятность.
— Капитан Вельяминов, ваше благородие.
В полевой сумке лежала копия. В кармане — расписка с часом. В батальонном штабе хранился второй экземпляр, а в журнале — запись о его принятии.
Прежде мне приходилось доказывать, что Вельяминов неправ.
Теперь у меня были дата, подпись и его собственная ссылка на моё донесение — то самое, что говорило обратное. Доказывать предстояло уже не его неправоту, а сознательное искажение моего донесения.
Глава 19
«По описи»
До штаба корпуса я добрался прежде полудня и всё же опоздал на четверть часа.
Дорога от лазарета сперва шла лесом, потом выбралась на открытое место, где ветер брал лошадь и всадника сбоку, без разбора. Мороз ослаб, зато пошёл мелкий колючий снег. Спать мне не хотелось. Хотелось только перестать ехать, перестать думать и хотя бы полчаса не отвечать ни за кого.
Под шинелью, в полевой сумке, лежал мой экземпляр рапорта. В нагрудном кармане — расписка корпусного посыльного. Выписку из сводки я перечитал ещё дважды по дороге, всякий раз на остановке, когда лошадь переводила дух. Слова не менялись.
«Согласно донесению подпоручика Северцева…»
Так пишут не для красоты.
У ворот штаба часовой долго сверял моё предписание, будто за ночь я мог измениться до неузнаваемости или успеть стать кем-нибудь другим. Наконец пропустил. Штаб помещался в большом доме с каменным крыльцом, целыми окнами и широким двором, где стояли телефонные двуколки, штабные сани и несколько верховых лошадей под попонами. Даже грязь при штабе лежала по порядку.
Внутри топили так, что сразу запотели глаза. Пахло мокрой шерстью, табаком, сургучом и крепким кофе. Где-то за стеной стрекотала машинка. Война здесь тоже шла, только её не было слышно за двойными рамами.
После мороза и седла тепло ударило в лицо и в руки, как накануне в лазарете. Пальцы заломило, пол под сапогами едва заметно качнулся; я постоял у порога, пока он не встал на место. Сутки без сна сказывались не мыслями — мысли как раз были ясные, злые и короткие, — а телом, которое отогревалось и тут же напоминало обо всём, чего мороз не позволял чувствовать.
Окунев ждал меня у лестницы. Сидел на скамье, положив обе руки на трость, хотя трость ему не требовалась.