— Тогда это следовало назвать вашей оценкой.
— Я назвал источник сведений.
— Вы приписали источнику слова, которых в нём нет.
Генерал поднял палец, и мы замолчали.
— Донесение при вас? — спросил он.
Я достал из сумки промасленный свёрток, развернул. Бумага пережила высоту, школу, дорогу и лазарет. На одном углу осталось серое пятно от моего пальца.
Адъютант принял листы и передал полковнику.
— Найдите место о резерве, — сказал тот.
Я назвал страницу.
Полковник прочёл негромко:
— «Ротный резерв — последнее отделение третьего взвода — оставался у первого прохода и введён лишь при движении к церковной ограде». Подпись. Время. Приложение по схеме.
Он поднял глаза на Вельяминова.
— Вы эту строку читали?
Вельяминов снял правую перчатку, медленно вытянув пальцы из кожи, и положил её на колено.
— Читал. И именно потому не мог принять последнее отделение за полноценный резерв. Оно сидело у прохода, держало сообщение, собирало отставших. Подпоручик волен называть эту горсть как угодно; штаб обязан смотреть, что она могла сделать в действительности, а не как её окрестили после боя.
Снятая перчатка легла пальцами к нему, ровно, словно по линейке. Человек, у которого даже кожа сходит по порядку, слов случайно не путает.
— Значит, это ваша оценка, — сказал полковник.
— А чья же ещё.
— Тогда почему в сводке она названа содержанием донесения подпоручика?
— Потому что сделана на основании его донесения.
Полковник покивал, будто ответ его удовлетворил, и отложил лист.
— Этот экземпляр оставался у вас? — спросил он меня.
— Так точно.
— Следовательно, мог быть изготовлен после получения выписки.
Вельяминов не посмотрел на меня. Ему и не требовалось: вопрос уже прозвучал чужим голосом.
Полковник чуть откинулся. Лист, который я мог написать сам и когда угодно, доказывал не больше, чем моё желание оказаться правым. За спиной замер Окунев. Всё держалось теперь на одной бумаге, которой у меня при себе не было.
— Мог бы, — ответил я. — Потому второй экземпляр до составления сводки приняли в батальонном штабе.
Окунев подал адъютанту выписку из журнала. Тот положил её рядом с моим рапортом.
Начальник штаба прочёл отметку времени, затем посмотрел на часы на стене.
— Тексты сверяли?
— Сегодня утром, ваше превосходительство, — ответил адъютант. — Совпадают. Подписи и приложения те же.
— Значит, поздняя переделка исключается, — произнёс полковник.
— Исключается переделка батальонного экземпляра, — поправил Вельяминов. — Но не ошибка самого донесения. Подпоручик мог назвать резервом то, что таковым фактически не являлось.
— Мог, — согласился полковник. — Штаб мог с ним не согласиться. Но пока мы опять пришли к тому же: почему несогласие штаба приписано подпоручику?
Вельяминов разгладил снятую перчатку на колене, не торопясь, будто это и был его ответ.
— Неудачная редакция, — сказал он. — Предварительная сводка готовилась срочно. В ней возможны неточности выражения. Для того она и предварительная, чтобы быть исправленной.
— Кто принял первоначальный пакет из батальона? — спросил генерал.
Я достал расписку.
Вельяминов впервые посмотрел не на меня, а на бумагу в моей руке.
Адъютант развернул отдельную опись — те же листы, что я сдавал на высоте, и внизу подпись посыльного со временем.
— Пакет поступил за два часа до окончания сводки, — сказал полковник. — Полностью.
— Поступил в отдел, — ответил Вельяминов. — Не ко мне лично. За движение каждой бумаги отвечают писари и адъютанты.
— Вы только что сказали, что донесение читали.
— Донесение. Не каждое приложение к нему.
— Схему видели?
— Видел.
— Записку Воронцова из соседней роты?
Вельяминов чуть задержался.
— Не помню.
Начальник штаба повернулся к адъютанту:
— Принесите первоначальное дело.
Адъютант вышел. В комнате стало тихо. За стеной машинка продолжала стрекотать, и от этого тишина ощущалась сильнее. Дело принесли через несколько минут. Синяя папка оказалась тоньше моего свёртка. Адъютант разложил листы по описи. Рапорт был. Ведомость была. Приложение о пулемётах тоже. Схема нашлась сложенной вчетверо.
Записки Воронцова не было.
Не было и батальонной выписки с отметкой о передаче резерва.
Полковник ещё раз прошёл опись пальцем.
— Двух листов недостаёт.
— Значит, не приобщены по ошибке, — сказал Вельяминов.