— Кем?
— Не могу знать.
— Дело находилось в вашем отделе.
— В отделе служат двенадцать человек.
— А сводку составляли вы.
— Под моим руководством.
Генерал позвонил. Вошёл ординарец.
— Старшего писаря, который готовил вчерашнюю сводку. И начальника канцелярии. Сейчас.
Вельяминов надел правую перчатку обратно, но не до конца. Кожа застряла у основания пальцев. Он поправил её один раз и оставил как есть.
Начальник канцелярии явился первым — толстый чиновник с отёкшим лицом и испуганной аккуратностью во всём. За ним вошёл старший писарь, худой, лет тридцати. Фамилия его была Лобанов.
Оба вытянулись перед столом.
— Где недостающие приложения? — спросил генерал.
Начальник канцелярии посмотрел на опись, на папку, на Вельяминова и сразу вспотел.
— Должны быть при деле, ваше превосходительство.
— Их нет.
— Стало быть… стало быть, оставлены при рабочих материалах.
— Принесите рабочие материалы.
Он побежал сам, не доверив ординарцу.
Лобанов остался. Стоял ровно, только нижняя губа у него подрагивала. Вельяминов смотрел в окно.
— Сводку переписывали вы? — спросил полковник.
— Так точно.
— С чьего черновика?
— Черновик составлял я по первичным донесениям. Господин капитан проверяли и правили.
— Спорную строку написали вы?
Писарь облизнул губы.
— В чистовом — я.
— Кто её сформулировал?
— Господин капитан.
Вельяминов повернул голову.
— Осторожнее, Лобанов.
Сказано было негромко, почти заботливо.
Полковник постучал ногтем по столу.
— Писарь отвечает мне. Продолжайте.
— В первом черновике… — Лобанов сглотнул и начал снова. — В первом было иначе. По донесению. Что последнее отделение оставалось у прохода и пошло к ограде позднее. Господин капитан велели зачеркнуть.
— Почему?
— Сказали, что это неверно передаёт существо дела.
— Точная фраза?
Лобанов замялся.
— «Пишите не слова, а смысл».
Вельяминов чуть улыбнулся.
— Обыкновенное редакторское распоряжение.
— Черновик сохранился? — спросил полковник.
Писарь перевёл дыхание.
— Сохранился.
Теперь Вельяминов посмотрел на него прямо.
— Почему?
— На нём числа потерь и часы были, господин капитан. Я черновые листы до утверждения сводки не уничтожаю.
Лобанов не защищал меня. Он защищал себя.
Начальник канцелярии вернулся с охапкой бумаг и небольшой серой папкой. Руки у него дрожали сильнее, чем у писаря.
В серой папке лежали записка Воронцова и батальонная выписка. Сверху, на обложке, карандашом было написано:
«В сводку не вносить. Сведения частного порядка».
Под записью стояли две буквы: «А. В.».
За дальним столом писарь перестал писать. Кто-то из адъютантов коротко переглянулся с соседом. Генерал-майор не шевельнулся, только тяжёлые веки поднялись чуть выше.
Полковник подвинул папку Вельяминову.
— Ваша рука?
— Моя.
— Следовательно, приложения вы видели.
— Видел уже после составления основной части сводки.
Адъютант назвал время, проставленное на обложке.
Оно было на час раньше окончания текста.
— Основная часть могла быть составлена прежде, — сказал Вельяминов.
— Господин капитан, — выдавил Лобанов, — вы при мне их читали. До правки.
Вельяминов медленно повернулся к нему. Впервые за всё разбирательство он тронул левую перчатку — поправил, хотя она сидела ровно.
Никакой ярости на лице не появилось. Лишь исчезла та лёгкая скука, с которой он до сих пор участвовал в разговоре.
— Вы уверены?
— Так точно.
— В том, что понимаете порядок чтения бумаг лучше офицера, руководившего работой?
Лобанов побледнел, но не отступил. Назад ему уже было некуда.
— Я подал вам записку Воронцова. Вы прочли. Потом велели убрать её из дела. А после поправили черновик.
— Почему прежде об этом не доложили? — спросил генерал.
Писарь стиснул руки по швам.
— Не спрашивали, ваше превосходительство.
— А когда спросили?
— Теперь отвечаю.
Вельяминов снял перчатки обе. Сложил одну на другую, выровнял края.
— Писарь, спасающий себя от взыскания, — сказал он, — удобный свидетель. В особенности когда знает, какой ответ от него ждут.
— От него ждут правды, — произнёс Окунев за моей спиной.
Вельяминов поглядел на него.
— От каждого из нас, господин подполковник, ждут ту правду, которая полезна спрашивающему.