— Ну? — спросил он.
Я не сразу понял, о чём он: о штабе или о Бородаче.
— Жив был утром, — сказал я.
Сорока кивнул.
— Этого покуда хватит.
Про Вельяминова он не спросил. Для роты важнее было, где взять сухие портянки и когда вернут первый максим. Бумажная победа не грела землянку.
Три дня следствие шло без меня.
В штаб вызывали Воронцова, батальонного адъютанта, корпусного посыльного, Лобанова и начальника канцелярии. Сверяли часы, подписи и листы. Рабочие бумаги Вельяминова опечатали; среди них нашли ещё две выписки по моим прежним делам и заметки на полях старого доноса. Ничего нового они не доказывали, но старое становилось от этого тяжелее: выходило, что он не один раз ошибся в одном слове, а давно и последовательно собирал из моих поступков нужного ему человека.
На четвёртый день пришла новая бумага. Мне надлежало явиться свидетелем в военный суд при корпусе.
Михеев прочёл предписание через моё плечо и вздохнул.
— Опять?
— Опять.
— Шестого я нашёл.
— Кого?
— Савкина. Он при пулемёте лишний покуда, а голова есть. Зотов ругается.
— Значит, хороший выбор.
— Зотов говорит, руки у него не оттуда.
— Зотов про всех так говорит.
Михеев сложил предписание вчетверо.
— Вернётесь когда?
— Как отпустят.
— Мы тут сами.
Раньше эти слова тревожили бы меня. Теперь успокоили.
Суд занял два дня и оказался скучнее первоначального разбора.
Бой — это ожидание, переноска тяжестей и попытки понять, кто где. Суд — чтение, повторы и уточнения, пустые на вид, пока одно из них не отнимает у человека чин.
Меня расспрашивали о последовательности боя, о последнем отделении третьего взвода, о времени составления рапорта и о том, какой вред могла причинить сводка. Я отвечал, как велел Окунев: не о собственной храбрости и не о правоте замысла.
— Возобновили бы дознание, — сказал я. — Меня могли обвинить в потере управления и сокрытии обстоятельств боя. Ответственность легла бы на младших командиров. Люди, удержавшие участки после выбытия старших, оказались бы в бумаге причиной беспорядка. Отказ пулемёта могли приписать расчёту. Движение резерва — соседям. Без копий доказать обратное я бы не смог.
— Вы считаете, капитан Вельяминов желал именно таких последствий? — спросил председатель.
— Не знаю, чего он желал. Знаю, что написал.
Этого им хватило.
Окунев показал, когда принял второй экземпляр. Воронцов подтвердил записку. Лобанов снова рассказал о черновике. На этот раз голос у него не дрожал: страх, пережитый однажды, во второй раз уже становится службой.
Вельяминов защищался сам.
Он не отрёкся от почерка и не свалил всё на писаря. Признал, что исключил приложения и изменил формулировку. Не признал только умысла.
— Я давал штабную оценку, — сказал он. — Возможно, резкую. Возможно, изложенную неудачно. Но служебное мнение нельзя объявлять подлогом лишь потому, что оно неприятно подчинённому офицеру.
— Ложная ссылка на документ не является мнением, — ответил обвинитель. — Источник говорил обратное.
— Я счёл источник ошибочным. Я исправлял не донесение, а картину боя.
Обвинитель поднял черновик.
— Тогда следовало подписать картину своим именем.
В последнем слове Вельяминов говорил недолго. Напомнил, что служил без взысканий, что действовал в условиях спешки, что предварительная сводка ещё могла быть исправлена. Про меня сказал лишь один раз:
— Я считал действия подпоручика Северцева опасными для порядка службы. Считаю и теперь. Но личной вражды к нему не имел.
Я почти поверил. Вельяминов не ненавидел меня так, как ненавидят человека. Он ненавидел во мне непослушный факт, который не желал укладываться в отведённую строку.
Приговор сразу не объявили.
Его отправили на утверждение выше. Там у Вельяминова нашлись люди.
Это стало понятно по тому, как бумага вернулась. Суд признал его виновным в сознательном искажении боевого донесения, ложной ссылке на служебный документ, изъятии приложений и использовании должности во вред офицеру действующей армии. К лишению чина, орденов и прав по службе суд прибавил заключение в крепости.
При утверждении крепость исчезла.
Осталось разжалование в рядовые и отправление в строевую часть.
Выходило, что бумага, которой я всё доказал, наверху уступила другой — той, что не подшивают к делу и подписывают вполголоса. Ловушку он не обошёл. Её обошли за него, тем же порядком, каким он привык действовать сам.