— Хлопотали, — сказал Окунев, когда показал мне окончательный приказ. — Крепость сняли. В тылу не оставили, это уж слишком приметно было бы, а в рядовые отправят. Может, ещё место подберут, где пули ходят стороной.
— Значит, спасли.
— Не всего. — Окунев вернул приказ в папку. — Люди его круга хуже смерти боятся не смерти.
Исполнение назначили на следующее утро.
Никакого строя на площади не собирали. Времена были не те, чтобы отвлекать батальоны от фронта ради чужого позора. В большой комнате корпусного штаба выстроились штабные офицеры, несколько свидетелей и караул у двери. На столе лежал приказ. Рядом поставили пустой деревянный ящик для сданных вещей.
Вельяминов вошёл в полной форме.
Погоны на месте. Ордена на груди. Шашка у бедра. Палевые перчатки в левой руке.
Он остановился перед начальником штаба и выслушал приговор стоя. Ни разу не отвёл глаз. Лишь когда дошли до слов «лишить чинов и знаков отличия», пальцы его сжались на перчатках.
Адъютант шагнул к нему.
— Шашку.
Вельяминов отстегнул портупею сам. Придержал ножны, чтобы не ударили о стол, и положил оружие рядом с приказом.
— Знаки отличия.
Ордена он снимал дольше. Один не поддавался; булавка зацепила ткань. Адъютант хотел помочь, но Вельяминов отстранил его движением руки, высвободил застёжку и положил знак в ящик.
Последними остались погоны.
Он снял перчатки, положил на край стола и принялся расстёгивать пуговицы. Правая не слушалась. Тогда он поддел петлю ногтем. Руки у него не дрожали — и это было хуже, чем если бы дрожали. Первый погон лёг рядом с орденами, затем второй. Без них мундир сразу сделался чужим. Вроде тот же суконный китель, тот же воротник, те же ровные плечи, а человека в нём уже называли иначе. Кто-то из офицеров у стены отвёл глаза.
Адъютант сверился с приказом.
— Рядовой Вельяминов.
При первом обращении он не отозвался.
— Рядовой Вельяминов, следовать за караулом.
Тогда Вельяминов поднял голову.
Взгляд его прошёл по начальнику штаба, по Окуневу, по офицерам у стены и остановился на мне. Я ждал угрозы, ненависти, хоть чего-нибудь, что позволило бы считать счёт закрытым обычным образом.
Он посмотрел не на лицо.
На полевую сумку.
Потом перевёл взгляд на стол, на собственные погоны и палевые перчатки. Перчатки брать не стал.
Караульный открыл дверь.
Вельяминов вышел.
Никто не заговорил, пока шаги не стихли в коридоре.
Начальник штаба закрыл приказ и передал папку адъютанту. Офицеры стали расходиться. Палевые перчатки остались на краю стола рядом с ящиком. Без рук внутри они выглядели меньше, чем я их помнил.
Окунев догнал меня на крыльце. Во дворе шёл снег. У ворот ждала моя лошадь, покрытая попоной.
— Ну что, подпоручик, — сказал он. — Теперь назад к роте.
— Так точно.
— От этой победы людей больше не стало.
— Не стало.
О Бородаче свежих вестей из лазарета не было. Обещание, данное там, оставалось за мной, и рядом с ним всё сегодняшнее весило немного. Мы спустились со ступеней. За домами, далеко впереди, тяжело проговорила батарея. Ей ответила другая, потом всё снова стихло.
Вельяминова увели без погон. Своими же руками он отнял у себя всё, что считал в этой жизни важным. Такая жизнь — хуже смерти.
Глава 20
«Что осталось»
К исходу осени война остановилась.
Не кончилась, разумеется. На войне вообще мало что кончается вовремя и окончательно. Просто перестала двигаться. Ещё недавно каждое утро начиналось для нас в новой деревне, на новой дороге, у нового ручья, а к ночи всё прежнее оставалось позади — сожжённое, взятое или отданное обратно. Теперь перед глазами изо дня в день лежала одна и та же гряда; над грядой торчали одни и те же голые деревья, а по утрам из-за неё тянулись вверх тонкие дымки австрийских кухонь.
Мы зарывались в землю.
Окоп, выкопанный на одну ночь, всегда крив и мелок: человек ещё надеется, что утром уйдёт. Наши углубляли до полного роста, укрепляли жердями, выводили ходы сообщения, крыли землянки накатом. Перед передним краем сперва вытянули один ряд проволоки, после второй; нашёлся бы материал — вытянули бы и третий. Земля промёрзла сверху на ладонь, звенела под кайлом, а ниже оставалась мокрой и липкой. Люди входили в неё по колено, вылезали серые от глины и через час лезли обратно. Жить предстояло здесь.
Печурки мастерили из жестянок, прохудившихся вёдер и всякого железного добра, которое мирный человек отнёс бы на свалку, а солдат сперва примерит к хозяйству. Трубы выводили через крышу и обмазывали глиной. На нарах появилась солома, у входов — обрывки шинелей вместо занавесок, в углу одной землянки кто-то прибил образок, в другой повесили вырезанную из старого журнала барышню в шляпке. Солдат и в норе ухитряется свить себе подобие дома, стоит только начальству объявить, что нора надолго.