— С машиной бороться не надо. Она сильнее. Ты ей не мешай — и она тебе не станет.
Это тоже было Зотово. И слова, и тон — недовольный, наставительный, будто ученик лично оскорбил всю русскую пулемётную службу. Зотов услышал, выплюнул соломинку и отвернулся к приёмнику, пряча довольство.
У крайнего поста Сорока учил слушать ночь.
Двое молодых сидели возле него на стрелковой ступени, хотя до ночи оставалось ещё несколько часов. Перед ними лежало белое поле. На снегу всякая кочка походила на голову, а куст, если долго смотреть, начинал ползти.
— Глаз зимой врёт, — говорил Сорока, посасывая новую трубку. — Сугроб тебе человеком станет, куст — целой цепью. Сперва ухом бери. Человек по снегу ровно не ходит: шаг, другой, задержка. Зверь легче идёт. А ежели шуршит без передышки — ветер. На ветер не пали, патрон казённый.
— А под Мукденом тоже так слушали? — спросил один.
Сорока поглядел на него.
— Под Мукденом снег другой был.
— Чем?
— Японский.
Молодые засмеялись.
— Смейтесь, смейтесь, — продолжил он. — Ночью сам увидишь: наш снег шуршит по-русски, ихний по-своему.
— А как различить?
— Доживёшь до утра — расскажу.
На обратном пути меня остановили всего один раз: спросили, выдавать ли новые рукавицы часовым сегодня или дождаться общего разбора имущества. Я велел выдавать. Остальное уже двигалось само.
Я слушал их работу и уже не искал, где всё непременно пойдёт вкривь.
Известие о Бородаче пришло с эвакуационной ведомостью. Бумаги принесли под вечер, вместе с почтой и новым нарядом на работы. В первой значилось, кого возвращают в строй. Во второй — кого признают негодным и отправляют дальше в тыл. Фамилию Бородача я нашёл ближе к концу.
«Состояние удовлетворительное. Рана заживает. К службе негоден. Подлежит эвакуации во внутренние губернии».
Три строки. В них не было ни высоты, ни Сорокиной трубки, ни ночи на санях. Только состояние, годность и направление.
Отправляли его через день.
К Окуневу я пошёл сразу. Подполковник сидел над картой и бранился с телефонистом: провод обмерзал, связь трещала, каждый приказ приходилось повторять дважды.
— Не слышу! — кричал он в трубку. — Не потому повторяю, что голос свой люблю. Третья рота, говорю. Третья!
Трубку он бросил на ящик, посмотрел на меня и сразу помрачнел.
— Чего тебе?
Я положил ведомость перед ним.
Окунев прочёл нужную строку, снял пенсне, протёр его полой кителя.
— В роте кто останется?
— Фельдфебель.
Из офицеров в роте я оставался один: пополнение приходило нижними чинами, взводы давно держали унтеры.
— Михеев, стало быть. Участки?
— Распределены.
— Пулемёты?
— Оба при расчётах.
— Михеевские?
— Работают.
Подполковник снова надел пенсне.
— Не спрашиваю я, как у тебя царство устроено. Спрашиваю, есть ли кому отвечать.
— Есть.
— Вот и хорошо. Отвезёшь заодно ведомости в дивизионный лазарет; наших выздоровевших, если готовы, прихватишь с обозом. До вечера управишься.
— Как дорога позволит.
— Дорога тебе всегда позволяет ровно то, что тебе хочется.
Он подписал пропуск, но отдавать не спешил.
— И не вздумай просить, чтоб его придержали.
Пропуск наконец оказался в моей руке.
— Человеку домой надо, — добавил Окунев уже тише. — Там его дело теперь.
Перед дорогой собрали гостинцы. Табаку дал Сорока. Сахар выискал Михеев. Зотов принёс свёрток и велел не открывать до лазарета. Внутри оказалась жестяная кружка с заново припаянной ручкой.
— Его старая, — пояснил он. — Всё выбросить собирался.
Новая трубка Сороки лежала отдельно — светлая, кривая, с толстым чубуком.
— Скажите, запасная, — велел он. — Старую пусть не вертает.
— Сам когда-нибудь скажешь.
Сорока сунул руки в рукава.
— Не врите ему, ваше благородие. Он вас знает.
Снег на дороге подмяк. Под копытами уже не звенело, а глухо хрустело; на подъёмах лошадь шла тяжело, пуская пар. До лазарета я добирался с обозной подводой, гружённой бельём и медикаментами. Кучер всю дорогу молчал и только на спусках оглядывался на ящики, будто лекарства могли сами выбраться наружу и разбежаться по лесу.
Зима прикрыла осеннюю грязь, но прибрать войну не сумела. Из сугробов торчали колёса, обломанные оглобли, почерневшие стены. Над свежими могилами поставили кресты. Возле одной деревни ребятишки катались на доске с пригорка и ловко объезжали воронку. Детям всякое место быстро становится двором.