Послание, подписанное Чоли, было составлено в решительных и страстных выражениях. Черновик его сочинил сам Галилей.
Несколько дней спустя пришло письмо от Кампанеллы. С возмущением узнал он, что создана комиссия из разгневанных богословов, дабы запретить «Диалог». Там нет никого, кто разбирался бы в математике! Мостро шумно выступает против этой книги и говорит так, будто выражает точку зрения папы. Но Урбан, вероятно, не в курсе дела. Пусть великий герцог напишет, чтобы в комиссию включили его, Кампанеллу, и Кастелли.
Кампанелла был уверен, что они выиграют дело. Ведь папа рассудительный человек!
Магалотти передал Мостро три книжечки — вещественные доказательства, что рыбы на фронтисписе «Диалога» не какой-то намек Галилея, а обычная эмблема книготорговца. Мостро повторил, что это принесет Галилею пользу. Магалотти не преминул заметить, что Галилей готов исполнить все приказания начальственных лиц, и прочел кусок его письма. Другую часть, где говорилось, что тот не в силах приостановить распространение «Диалога», поскольку по всей Европе разошлось множество экземпляров, зачитывать не стал. Это доставило бы огромное беспокойство, так как в Риме считали, и он, Магалотти, всячески поддерживал это убеждение, что разошлись лишь немногие экземпляры — ведь кругом из-за чумы заставы.
Вызывает недовольство, признался Мостро, то, как напечатано вступление — оно как бы нарочно отделено от остального текста, и шрифт совсем другой! А решающий аргумент их святейшества? Ведь о нем упоминает персонаж, коего на протяжении всей книги осмеивают и вышучивают! А где то целительное заключение, которое должно было поставить все на свои места и, показав тщету коперниканства, успокоить души? Его так скомкали, что оно потеряло всякий смысл!
Утром 4 сентября 1632 года Никколини беседовал во дворце с Урбаном. Речь шла о неприятных казусах, связанных с правами Святой службы в Тоскане. Внезапно папу охватил приступ гнева — он заговорил о Галилее. Тот-де осмелился вступить в область, куда не должен был вступать, занялся вопросами, наиболее сложными и опасными, какие только можно поставить в нынешнее время.
Галилей, почтительно заметил посол, напечатал свою книгу с одобрения служителей его святейшества.
Галилей и Чамполи, все более распаляясь, воскликнул папа, обманули его! Особенно Чамполи. Он осмелился уверить его, что Галилей сделает все, что он, папа, ему предписал. Больше римский первосвященник ничего не знал, ибо никогда не читал и не видел этого сочинения.
Досталось и магистру святого дворца. Правда, о последнем Урбан сказал, что тот тоже был обманут: у него вырвали одобрение, заморочив голову. Да и во Флоренции хороши! Предписаний, данных инквизитору, не соблюли и поставили на книжке «Печатать дозволяется» магистра святого дворца, хотя тот не имеет отношения к изданиям, выпускаемым вне Рима.
Посол, как мог, пытался успокоить Урбана. Он стал говорить, что прослышал, будто назначена комиссия, которая должна во всем этом разобраться. Но поскольку может случиться, как бывало, что в комиссии окажутся люди, враждебные Галилею, он нижайше просит предоставить тому возможность оправдаться.
— В подобных случаях, — холодно сказал папа, — Святая служба делает только одно: подвергает книгу разбору, а потом вызывает автора для отречения.
Никколини стремился хоть как-то смягчить ситуацию. Не считает ли их святейшество возможным, чтобы Галилея заранее поставили в известность о том, что в его книге вызывает возражения и беспокойство Святой службы?
— Святая служба, — резко ответил Урбан, — никогда не делает подобных вещей. Она никому ничего не сообщает заранее. Да и Галилей превосходнейше знает, в чем состоят нарекания. Ведь мы беседовали с ним, и он слышал все от нас самих!
Тогда посол стал умолять папу принять во внимание, что книга посвящена государю Тосканы, что речь идет о человеке, который и сейчас находится у него на службе.
Он, ответил Урбан, запрещал книги, посвященные и ему лично. В подобном положении, когда религии причиняется наибольший и наихудший, какой только можно представить себе, вред, великий герцог как христианский государь сам должен стремиться карать зло. И пусть поэтому посол предостережет его от всякого вмешательства.
— Ему трудно поверить, — мягко, но настойчиво повторял Никколини, — что их святейшество позволит запретить книгу, прежде одобренную, не выслушав, по крайней мере, перед этим Галилея.