— Испрашивая дозволения у магистра святого дворца печатать книгу, поставили ли вы его в известность о предписании, сделанном вам ранее по приказу Святой службы?
— Я ничего не сказал ему об этом, не сочтя нужным, поскольку был совершенно уверен, что в этой книге я не держался и не защищал мнения о движении Земли и неподвижности Солнца, а, напротив, доказывал противоположное тому, чему учил Коперник, и демонстрировал, сколь его аргументы слабы и неубедительны.
Вот, оказывается, в чем смысл книги! Обвиняемому нельзя отказать в известной логике. Но его защитительные доводы имели бы силу, если бы главный тезис, что-де «Диалог» написан в опровержение Коперника, не противоречил фактам. Речь-то ведь шла не о хитром вступлении, а о характере всей книги. Обвиняемый называет черное белым и еще пытается уверить в этом своих судей! Правдивость подобных показаний вызывала большие сомнения. Инквизиторы прекратили допрос.
С него взяли клятву, что он не разгласит происшедшего, и повели в помещение, где он должен был содержаться. Это было в здании Святой службы, в той ее части, которую занимал прокурор. Галилею предоставили три удобные комнаты и разрешили совершать моцион по просторным коридорам.
Слугу оставили при нем. Никколини и донна Катерина заботились, чтобы он ни в чем не испытывал нужды: кушанья ему присылали из кухни посла. Галилей мог поддерживать с ними переписку. Писал он и во Флоренцию дочери и друзьям.
Винченцо Макулано, генеральный комиссарий Святой службы, не знал, что делать. Следствие после первого же допроса оказалось в тупике. Ясно, что обвиняемый, уверяя, будто он написал свою книгу не в защиту, а в опровержение Коперника, лжет. Упорное отрицание всякой вины требовало более действенных мер дознания. Подвергнуть его допросу с пристрастием? Не говоря уже, что вмиг исчезнет та обстановка «исключительной мягкости», которая создавалась в угоду повелителю Тосканы, что даст по-настоящему серьезный допрос? Галилей расскажет правду? Признается, что написал свою книгу ради торжества Коперниковой системы, презрев декрет, осудивший «пифагорейское учение»? Признается, что дерзко, обманным путем напечатал ее, не страшась неминуемой кары? Признается, что провел самого римского первосвященника, когда обещал своей книгой продемонстрировать миру, как мудро поступила церковь, осудив богопротивное учение о движении Земли?
Все это известно и Урбану, и кардиналам Святой службы. Генеральный комиссарий может заставить Галилея во всем этом признаться. Инквизиция обладает средствами, действующими безотказно. Ну а если свершится немыслимое: старик, терзаемый болезнями, вдруг проявит в застенке нечеловеческую выдержку, то и тогда Святой службе не составит труда уличить его во лжи. Но пусть он даже не станет упорствовать и согласится отречься от пагубного своего учения. Так или иначе, правда об истинных его намерениях раскроется. А дальше что? Извлечет ли из этого церковь пользу, коль скоро объявят: главная вина Галилея в том, что он написал свою книгу для доказательства движения Земли? То есть, несмотря на болезни и старость, вопреки запрету он совершенно сознательно игнорировал провозглашенное церковью решение? Какой же должна была быть его убежденность в правоте Коперника! А ведь Галилей — величайший авторитет в этой области. И он, выходит, всю жизнь считал, что Земля движется «по природе своей»!
Такой исход дела не мог устроить ни Урбана, ни Святую службу. Бессмысленно было допрашивать Галилея с пристрастием, вынуждать к признанию, уличать во лжи. Если истина оборачивается против церкви, то какой инквизитор позволит нотарию заносить ее в протокол?