Горе подкосило Галилея. Он слег.
Еще больше, чем общий упадок сил, врачей тревожила его глубочайшая душевная подавленность. Галилей утратил всякий интерес к жизни, не мог побороть горя, не хотел больше жить. Он думал о близком своем конце. Просил, чтобы Винченцо далеко пока не уезжал: с часу на час здесь может потребоваться его присутствие.
Он совсем перестал спать. По ночам то и дело слышал бесконечно дорогой ему голос. Мария Челеста, возлюбленнейшая дочь, настойчиво звала его…
Отец Эджиди, инквизитор Флоренции, получивший жестокий нагоняй за нерадивость в истории с опубликованием «Диалога», незамедлительно доложил римскому начальству, что все, как было приказано, довел до сведения Галилея. Тот сказал себе в извинение, что решился на это прошение из-за страшнейшей грыжи, которая его очень мучает.
Помня о недавних неприятностях, Эджиди счел нужным кое-что добавить к этим оправданиям. Вилла, где живет Галилей, находится так близко от города, что не представляет трудности звать врачей и хирургов и иметь надлежащее лечение. Теперь, после сделанного ему предупреждения, Галилей, надо полагать, больше не будет докучать Святой службе!
Подняли его с ложа, которое многим уже казалось смертным, не заботы близких и не искусство врачей. В часы бессонницы его нередко мучили картины пережитого. Покаянный наряд, дроковая веревка вместо пояса, постыдные слова отречения.
Превозмочь горе и воспрянуть духом Галилею помогла его неуемная страсть борца. Он, подвергнутый унижению, но непобежденный, не мог смириться с тем, что враги пытались извлечь выгоду из его вынужденного молчания. Еще в начале года Галилей узнал о нескольких только что напечатанных книгах, где мысль о движении Земли прямо объявлялась ересью. Тогда же он решил, что не оставит их без ответа. Смерть Марии Челесты и последующие недели тяжелой депрессии лишь отодвинули осуществление этого замысла, но не заставили от него отказаться. Галилея, немало повидавшего на своем веку, поражала та поспешность, с которой откликнулась официальная наука на его процесс. Благо бы лезли вперед нищие щелкоперы, жаждущие быстрой карьеры. Но в этой кампании задавали тон люди многоопытные и серьезные, с твердым положением и гарантированными доходами. Это наводило на особенно невеселые размышления. Фанатизм? Слепота одержимых? Расчетливость, готовая все оправдать высшей целью? Или жалкое угодничество?
Мельхиор Инхоффер, богослов из Римской коллегии, выпустил в свет трактат, где утверждал, что, как нельзя выдвигать доводы против основных догматов веры, против бессмертия души, сотворения мира, воплощения господня и т. д., так нельзя оспаривать и недвижимость Земли. Другой воинственный перипатетик, Антонио Рокко, хотя и признавался, что ничего не донимает в астрономии и математике, тем не менее с поразительной наглостью нападал на аргументы «Диалога».
С Инхоффером, Рокко и им подобными Галилей задумал разделаться испытанным способом: он снабдит их писания своими примечаниями и эту беспощадную «книгу заметок на полях» издаст под чужим именем.
Но вскоре он отложил этот замысел. Силы к нему вернулись, и он не мог растрачивать их на полемику, когда другая, куда более важная работа оставалась незавершенной. В Сиене он почти закончил первую часть своих новых диалогов, посвященную механике. Теперь пришел черед придать окончательную форму многолетним, начатым еще в юности исследованиям вопросов движения.
«Мы создаем, — начал Галилей «День третий», — совершенно новую науку о предмете чрезвычайно старом. В природе нет ничего древнее движения, и о нем философы написали томов немало и немалых. Однако я излагаю многие присущие ему и достойные изучения свойства, которые до сих пор не были замечены, либо не были доказаны. Некоторые более простые положения нередко приводятся авторами: так, например, говорят, что естественное движение падающего тела непрерывно ускоряется. Однако в каком отношении происходит ускорение, до сих пор не было указано; насколько я знаю, никто еще не доказывал, что пространства, проходимые падающим телом в одинаковые промежутки времени, относятся между собой как последовательные нечетные числа. Было замечено также, что бросаемые тела или снаряды описывают некоторую кривую линию; но того, что эта линия является параболой, никто не указал. Справедливость этих положений, а равно и многих других, не менее достойных изучения, будет мною в дальнейшем доказана; тем открывается путь к весьма обширной и важной науке, элементами которой будут эти наши труды; в ее глубокие тайны проникнут более проницательные умы тех, кто пойдет дальше».