— А если Галилей, — не удержался Миканцио от ехидного вопроса, — пожелает напечатать «Верую» или «Отче наш», то ему тоже не разрешат?
Инквизитор еще раз повторил, что все работы Галилея независимо от содержания печатать запрещено.
Миканцио был в ярости. Срывался не только замысел перепечатки «Рассуждения о телах, пребывающих в воде», но и дело куда более важное — публикация новых диалогов. Человек, написавший ценнейшую книгу, негодовал Миканцио, подвергнет себя опасности наказания, если захочет ее издать! Но она не должна погибнуть. За две тысячи лет ничего подобного в философии не «было создано, и лишать этого мир было бы преступлением перед человечеством!
Раз и в Венеции издать диалоги невозможно, то печатать их надо за пределами Италии, но так, чтобы это не повредило Галилею. Но ведь наверняка возникнет вопрос, как рукопись там очутилась. Миканцио готов был взять вину на себя. Галилей, мол, дал ему почитать свое новое сочинение, а он из любознательности снял копию и позже своевольно отправил ее в типографию. Одно не вызывало сомнений: печатать книгу надо во что бы то ни стало!
О беседе Миканцио с инквизитором и выводах, из этого следующих, Галилей узнал в середине февраля 1635 года. Надежды на Венецию рухнули — искать придется иные пути.
Больше половины задуманной книги было готово. Теперь он напишет остальное. Папа римский, второй уже, пытается заставить его молчать. Но он, Галилей, не ради подленькой свободы, бездеятельной и безгласной, согласился принести отречение. Он издаст свою новую книгу. Издаст вопреки всем запретам — в любом краю еретиков, где только существуют печатные стайки.
В этом, только в этом, единственный смысл его отречения.
Рисковать Галилей был готов, но не собирался идти на авантюру. Осмотрительность ему не изменила. Выход в свет новых диалогов, ясно, не оставит Урбана равнодушным. Узник инквизиции, которому он постоянно отказывает в помиловании, издает книгу, да еще руками еретиков! Это сделано без его ведома? Друзья советовали поместить списки его новых диалогов в крупнейшие библиотеки. Если кто вдруг возьмет и напечатает их в одной из протестантских типографий, то какой спрос с автора? Ему останется лишь горестно вздыхать. Разве он в силах воспрепятствовать незаконным изданиям, если это не может сделать и Святая служба? Это какой-то злоумышленник переписал его диалоги в публичной библиотеке и отдал печатать!
Но и на это Галилей не хотел сейчас идти. Новое сочинение он покажет лишь узкому кругу лиц — государю, его семейству, нескольким ученым. Кто попрекнет его в ослушании? Галилей искал случая осуществить свой замысел так, чтобы иметь надежное алиби. Если рукопись и окажется за пределами Италии, то, конечно, по воле лиц, с которыми Урбан вынужден считаться.
Как только Галилей узнал о запрете что-либо публиковать, он тут же поставил об этом в известность великого герцога. Даже «Рассуждение о телах, пребывающих в воде», книгу, посвященную отцу нынешнего государя, не разрешили печатать! Все это происки врагов! Нельзя опубликовать и новое математическое сочинение, не имеющее никакого отношения к религии? А ведь это явилось бы триумфом Галилея и послужило бы пущему прославлению дома Медичи. Фердинандо возмущен варварским запретом. Он, разумеется, не имеет ничего против, если новые диалоги издадут по ту сторону Альп.
Это уже большая победа. Остается сделать еще один шаг. Принц Маттео, бывший ученик Галилея, как раз собирается в Германию. Будет он и в Вене. А там служит знакомый флорентиец, военный инженер Пьерони, который еще в начале года предложил Галилею помощь в опубликовании книги. Пусть Маттео только передаст ему рукопись, а остальное не его забота.
Какие, собственно, могут быть к Галилею претензии? Разве он вправе перечить принцу Маттео, брату своего государя, если тот захочет взять с собой неопубликованное сочинение придворного математика, дабы показать в Германии, каких высот достигла тосканская наука?
Бенедетто был неисправим. Опала ничему его не научила. Целых три года Урбан не желал его видеть, полагая, что тот слишком рьяно помогал Галилею. А когда положение несколько улучшилось и папа дал ему аудиенцию, Кастелли заключил, что дело Галилея далеко не безнадежно. Тому в конце концов дозволят вернуться во Флоренцию — лишь бы удалось хоть как-то развеять неприязнь Урбана. Она, по мнению Кастелли, вызвана главным образом тем, что папа поверил, будто под видом Симпличио осмеян римский первосвященник. Наивный Бенедетто!