Наблюдения, касающиеся либрации Луны, были словно последней милостью, дарованной ему судьбою. В ноябре зрение и второго глаза стало катастрофически ухудшаться. Галилей не мог теперь написать и коротенького письмеца. В начале декабря 1637 года свет для него окончательно погас.
«Вы, ваша милость, — с болью жаловался он Диодати, — можете представить себе, в какой скорби пребываю я, когда думаю о том, что то небо, тот мир и та вселенная, которую я своими поразительными наблюдениями и ясными доказательствами расширил в сотни и тысячи раз по сравнению с тем, как обычно видели ее мудрецы всех прошлых веков, ныне для меня так уменьшилась и сузилась, что стала не больше того пространства, которое занимает моя персона. Из-за недавности случившегося я еще не могу относиться к несчастью с покорностью и терпением, однако течение времени должно будет меня к этому приучить».
Глаза, которым стольким обязаны люди, больше ничего не видят! Бенедетто был потрясен до глубины души. Неужели и теперь Святая служба не сочтет возможным освободить Галилея? Хотя бы из сострадания к безмерности его несчастья! Бенедетто сумел поговорить с одним весьма сведущим в делах Святой службы человеком. Он-де не понимает, почему его учителю запретили просить снисхождения у милосердной церкви. Тот ответил, что подобного быть не может: речь, видимо, шла о запрете прибегать к посредничеству высоких покровителей. Галилей, надо думать, не лишен права обращаться в Святую службу. Пусть он сам в подобающих выражениях напишет о своих тяготах и молит о помощи, полагаясь на мудрость начальственных лиц, которые сами знают, что необходимо для спасения души и облегчения его участи.
Галилей попросил ознакомить государя с письмом Бенедетто и узнать его мнение. Фердинандо велел ответить, что Галилею следует написать прошение и переслать к Кастелли, дабы тот подал его в подходящий момент.
Чин, с которым советовался Бенедетто, рекомендовал, чтобы Галилей обратился не к папе, а к кардиналам-инквизиторам, моля об освобождении и позволении жить во Флоренции, рядом с врачами. Его тяжелое состояние должно быть подтверждено свидетельством медиков. Бенедетто даже прислал Галилею черновик прошения, предупредив, чтобы он не вздумал снова прибегать к заступничеству своих покровителей.
Прошение Галилея было подано в Святую службу. Урбан повелел флорентийскому инквизитору разведать, каково истинное положение. К счастью, Эджиди, бдительность которого была подхлестнута нагоняем за нерадение, уже не занимал прежней должности. Новый инквизитор, Муццарелли, осведомленный о воле государя, знал, как составить донесение.
Вместе с иностранцем врачом, доносил инквизитор, он нагрянул в Арчетри. Его особенно интересовало, чем занимается Галилей и о чем говорит. Это следовало выяснить, дабы убедиться, способен ли Галилей, если ему разрешат переехать во Флоренцию, на сборищах и в беседах распространять свое проклятое мнение о движении Земли. Они нашли его в тяжелом состоянии. Он был совершенно слеп. Медик уверил, что болезнь глаз неизлечима. Кроме того, Галилей страдал от страшнейшей грыжи. Его мучила бессонница. Домашние твердили, что за сутки он не спит и часа. Галилей столь плох, резюмировал инквизитор, что скорее похож на мертвеца, чем на живого человека. Вилла его находится далеко от города и в неудобном месте, поэтому лишь изредка, да и то с трудом и большими расходами, удается заполучить врача. Его научные занятия прекращены из-за слепоты, хотя иной раз он и велит что-нибудь себе читать. Навестить его приходят не часто, ибо Галилей только и знает, что говорит о своих болезнях. Поэтому, если их святейшество и разрешит Галилею жить во Флоренции, то это не значит, что тот получит возможность устраивать сборища. Если же он и замыслит подобное, то при жалком состоянии, в коем он пребывает, достаточно хорошего выговора, чтобы держать его в узде.
В Рим ушло донесение инквизитора, именно такое, какое, должно было произвести наиболее выгодное впечатление. А тем временем Галилей, «скорее похожий на мертвеца, чем на живого человека», с поразительной целеустремленностью продолжал свое дело. Он расширял давнюю работу о силе удара, обдумывал новые теоремы, диктовал письма. Книгу, которая печаталась у Эльзевиров, он не считал законченной. Издатели торопили его с присылкой дополнений, но Галилей предпочел, чтобы новые диалоги лучше вышли без разделов, которые он первоначально хотел туда включить, чем со страницами, нуждавшимися в доработке. Заказанные латинские переводы своих сочинений он проверял сам, внимательно слушал, вносил поправки. Эльзевир собирался издать в одном томе переводы всех его итальянских работ, предшествовавших «Диалогу».