Результаты такой углубленной работы были поразительны. До тех пор мы все знали Уланову как чудесную лирическую танцовщицу, обладавшую неотразимым обаянием. Но то, что она показала в роли бальзаковской Корали, было для всех неожиданным. Здесь впервые развернулся ее талант драматической актрисы. Можно сказать, что именно после выступления в балете «Утраченные иллюзии» Уланова смогла создать образ шекспировской Джульетты такой потрясающей силы».
Конечно, не обошлось без консультаций Елизаветы Ивановны Тиме. Она несколько раз присутствовала на репетициях нового балета. «Мы вместе обдумывали и проверяли внутреннюю оправданность танцевальных дуэтов, — вспоминала актриса. — Галина Сергеевна забегала к нам домой. На столе специально для нее лежал целый ворох материалов о Бальзаке, рисунков, гравюр эпохи «Утраченных иллюзий»… Уланова блистательно справлялась с этой большой и ответственной работой и проявила себя не только интересной лирической актрисой, но и настоящей молодой героиней».
О роли Корали Галя беседовала с великим трагиком Юрием Михайловичем Юрьевым, и это общение пополнило копилку психологических деталей образа, приблизив его условно-романтический строй к художественной правде. В работе над «Иллюзиями» Улановой помог А. Н. Толстой. Галина Сергеевна вспоминала их долгие прогулки, разговоры по вечерам в гостиной перед пылающим камином:
«Не могу сейчас восстановить в памяти всё, что он говорил, но как он это делал, забыть нельзя: подбор слов, образы, неожиданные обороты, оригинальное построение фраз пленяли воображение и приковывали внимание. При всём том свежесть и оригинальность строя его речи никогда не производили впечатления нарочитости, стремления сказать «не как все». Напротив: он говорил живо, не задумываясь, естественно, и его необычайный по сравнению с нашей серой, повседневной, истертой речью язык был для него вполне органичен. Так он думал, так говорил и так писал…
Когда я читала «Петра Первого», меня не оставляло ощущение почти физической осязаемости языка героев. Перечитывая «Гадюку», я не могу постичь, как, каким образом писатель сумел проникнуть в самые сокровенные тайники женской души, узнать ее бесконечные, многоликие желания, подчас неисповедимые и для самой героини. И так едва ли не в каждом рассказе, повести, романе Алексея Толстого».
Галя как никто умела переплавлять в драгоценный творческий материал всё увиденное и услышанное. Корали, исполненная ею всего пять или шесть раз, стала легендой. Балерина постоянно обращалась мыслями к своей героине, видимо, чувствуя какую-то недосказанность. Она была полностью согласна с Соллертинским, считавшим «Иллюзии» одним из самых «недостаточно у нас оцененных спектаклей».
Уланова подчеркивала, что после «Бахчисарайского фонтана» и «Утраченных иллюзий» речь уже не шла о «непреодолимой» стене между танцем и пантомимой:
«Сама пантомима в балете должна быть настолько музыкальна, настолько проникнута строем чувств и мыслей композитора и его героев, чтобы публика воспринимала ее вместе с танцем — как гармоническое целое. И в этом — тоже новая черта нашего балета…
Приведу пример из «Утраченных иллюзий». В третьей картине второго акта есть сцена Корали и банкира Камюзо. Богатый покровитель танцовщицы является к ней, когда она принимает своего возлюбленного — молодого композитора Люсьена… Задорная импровизация заканчивается вызывающей позой: одной рукой подбоченясь, другой Корали лихо надевает цилиндр. Но он велик ей и… предательски проваливается, закрывая лицо. Камюзо медленно его снимает, и тут зритель должен увидеть преображенное лицо юной танцовщицы: ведь она разоблачена! Опасность грозит и ей, и ее милому… Танец переходит в пантомиму: упавшие руки, потухший взгляд, втянутые плечи — всё это должно передать страх и горе Корали, а потом иными выразительными средствами мимики и танца она должна показать твердую решимость порвать с Камюзо, свою преданность Люсьену, радость первой чистой любви… Так сочетание пантомимы и танца помогает находить верную сценическую характеристику».
Об этом коротком эпизоде вспоминали все, кому посчастливилось побывать на «Утраченных иллюзиях». Сам Захаров был поражен не менее других: «До сих пор перед моим внутренним взором стоит сцена, когда Корали, не желая больше скрывать свою любовь к Люсьену, выводит его из-за ширм и в неистовом гневе изгоняет своего покровителя, старого банкира Камюзо. Нежная Одетта, наивная Жизель, печальная Мария превращались здесь в разъяренную тигрицу. Но и эту бурную сцену Уланова проводила с присущей ей красотой формы и женским обаянием».