Следующей овацией публика наградила Галину Сергеевну за исполнение вариации в постановке Федора Лопухова, с неподражаемым поочередным выниманием ног больше чем на 90 градусов. Зал стонал от восторга и не желал расстаться с балериной. Марина Померанцева, танцевавшая в первом акте фею Сирень, говорила: «Уланова бисировала свою вариацию. Имела наибольший успех. Грандиозный».
«Ни Дудинская, ни Марина Семенова… не воспринимались вообще, — утверждал Александр Белинский. — Уланова существовала в других измерениях. Привыкшие к ее элегическим партиям тех лет, придумавшие нелепую формулировку, что она прежде всего актриса, вдруг увидели неповторимую и, добавлю, до сих пор не превзойденную танцующую Спящую красавицу в ослепительном блеске лучшего хореографического творения Петипа». А Юрий Слонимский заключил, что тем вечером в улановской Авроре произошло совершенно естественное слияние кокетливой девушки с принцессой-грезой, желанным, но недосягаемым видением, как задумали Чайковский и Петипа.
Участие в юбилейном представлении «Спящей красавицы» Галина Сергеевна называла «первым бисом» в своей жизни.
В тот год Владимир Ильич Голубов-Потапов завершил книгу «Танец Галины Улановой», на материале которой подготовил кандидатскую диссертацию, через творческий путь Улановой рассматривающую самые актуальные темы советского хореографического театра. Ростислав Захаров, оппонент диссертанта и представитель того научного направления, с которым полемизировал Голубов, решил с помощью своих единомышленников сорвать защиту.
Театральный критик Вадим Гаевский хорошо запомнил переполненный актовый зал Государственного института театрального искусства: в президиуме — корифеи Завадский и Михоэлс, за кафедрой — «злющий-презлющий Захаров, обвиняющий, по своему обыкновению, диссертанта во всех мыслимых и немыслимых пороках (мистика, идеализм, отсутствие марксистской базы, обслуживание идеологических врагов, перепевы критиков-эмигрантов и всё прочее в том же духе)».
Неожиданно захаровский тенорок перекрыл густой баритон мхатовца Владимира Белокурова:
— Уланова — это Шаляпин!
Овация! Захаров покинул зал. Прения завершились. Голубову-Потапову была присуждена степень кандидата искусствоведения.
«Но еще только 1947 год, ораторов-доносчиков не слишком боятся — не то что два года спустя или за десять лет до этого, — пишет Гаевский. — А демагогическими приемами в споре с доносчиками научились владеть многие, даже самые порядочные артисты… Диссертацию поддержал, высоко оценив теоретический уровень, академик Асафьев, крупнейший авторитет, и научная дискуссия оборвалась, так и не начавшись».
Голубов-Потапов, с рвением возрождавший журнал «Театр» в качестве ответственного секретаря редакции, по совместительству был секретным осведомителем НКВД. По его наводке в январе 1948 года в Минске был злодейски убит Соломон Михоэлс. Одновременно ликвидировали и Голубова, знавшего обо всех агентурных мероприятиях, проводившихся по Михоэлсу.
Вскоре после похорон Соломона Михайловича состоялся вечер его памяти. Уланова танцевала «Умирающего лебедя» Сен-Санса. «Танцевала на темной сцене, внутри светового круга, «брошенного» на сцену прямо под огромным портретом Михоэлса; движения ее рук были рассчитаны так, чтобы они всё время были протянуты к портрету, и как бы у подножия портрета в конце танца лебедь «умирал»… Это было то высокое искусство, от которого становилось страшно…» — вспоминала дочь Михоэлса Наталья.
Через месяц Уланова оплакивала Эйзенштейна:
«Для меня осталась благодарная память об этом удивительном человеке, его уме, обаянии, безграничном таланте. Даже нечастые, недолгие встречи мои с Сергеем Михайловичем — неизгладимый след в жизни».
Начало 1948 года выдалось для Большого театра очень нервозным. 5 января на оперу Вано Мурадели «Великая дружба» пожаловал товарищ Сталин с избранными членами Политбюро. Увиденное на сцене разгневало вождя, и началась громкая, с налетом театральности, кампания «по исправлению ошибок на музыкальном фронте». На следующий день секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Жданов, отвечавший за идеологию, провел совещание «по опере». Однако хореографическому «подразделению» краснеть не пришлось — там уже давно не замечалось никаких формалистических «диссонансов». Тем не менее все сигналы были приняты с повышенным вниманием, ибо, как говорила товарищ Уланова, «балет — это, пожалуй, самое трудное на подъем дело: должны собраться либреттист, композитор, балетмейстер, художник, что-то сделать, потом поставить, разучить с актерами, актеры войти в образ, и уж только тогда состоится спектакль; поэтому здесь ошибок допускать нельзя».