Незадолго до смерти Галина Сергеевна говорила с раздражением: «Класс усовершенствования весь строился для Дудинской, которую Ваганова заслуженно обожала. Я и Таня были вроде ни при чем».
Сказать по чести, Уланова считала своей учительницей Марию Федоровну. Став балериной Кировского театра, партии разучивала сама, на уроки Агриппины Яковлевны ходила исключительно «для тренировки». В 1930-е годы в разговорах с друзьями она подчеркивала, что предпочитает мамин класс, отдавая должное тому, что взяла у Вагановой, — постановке корпуса, технике, точности и завершенности движений.
А. А. Белинский, кажется, первым решился написать: «Из песни слова не выкинешь, и я считаю себя вправе назвать имя выдающегося человека, о котором Галина Сергеевна не сказала ничего хорошего. Речь идет об Агриппине Яковлевне Вагановой. Конечно, здесь имела место обида за обожаемую мать Марию Федоровну Романову, которую Уланова считала своим первым и главным педагогом, но сразу вслед за этим назывался Асаф Мессерер, в классе которого Уланова занималась уже в Большом, а предвоенные годы в Ленинграде вроде бы не упоминались».
Действительно, ленинградский период балерина буквально вытравила из своих воспоминаний, оставив только эпизоды, необходимые для логической непрерывности жизнеописания, которые, впрочем, тоже тщательно «прополола». Многое в улановской судьбе 1920—1930-х годов подверглось «проклятию памяти». И работа с Вагановой — не исключение.
Общение с педагогом Уланова начала не с чистого листа. Дома она не раз слышала разговоры о «деятельной Груне», которая любила влетать на «чужие» уроки характерного танца, пантомимы, поддержки, чтобы понаблюдать за «своими девочками», дать им «дельные советы», а иногда и высмеять карикатурным показом. За острым словцом Ваганова в карман не лезла, меткими «фигурами речи» сыпала как из рога изобилия. Расхлябанность она презирала. Каждой опоздавшей, независимо от обстоятельств, приказывала, даже не обернувшись: «За дверь!»
Предлагаемую комбинацию движений Ваганова не повторяла дважды. Показы ее, сопровождаемые доходчивым объяснением нового па, отличались безупречностью. Ученице, не успевшей схватить задание на лету, она вкрадчиво говорила: «Ты врешь, милая. Отойди, поучись наглядно, а то ты мешаешь». Этого тихого, язвительного тона воспитанницы очень боялись, поэтому внимание в классе было стопроцентным, разговоры даже шепотом категорически запрещались, а отдача выходила «стахановской».
Ваганова не церемонилась с юными воспитанницами. Но те прощали ей обиды, понимая, что колкие сравнения, подчас сгущающие краски слова точно укажут на их недостатки. Любая ее похвала заканчивалась разбором изъянов как в технике, так и в «выражении эмоций». Причем свои замечания педагог никогда не откладывала на потом, чтобы недочеты «не застоялись». Она была очень изобретательна по части прививок суровой дисциплины на уроке, видя в том «начало воспитания ответственности».
Ярчайшая личность Вагановой выламывалась даже из экстравагантной балетной среды и давала поводы для самых различных разговоров. По углам шептались, что она «любит портить девушек». Когда Марина Семенова вышла замуж за премьера балетной труппы 33-летнего Виктора Семенова, «молодой» сразу ощутил влияние Агриппины Яковлевны на свою юную жену. К личным мотивам прибавилось профессиональное соперничество. Вскоре Виктор Александрович возненавидел «Грушу».
Но это дела семейные, а Галя, к счастью, не с улицы была зачислена в училище, поэтому родители постарались оградить ее от «женских» советов, которые Ваганова любила давать своим ученицам. Их куда больше интересовали вопросы профессионального роста дочери. Сможет ли замкнутая субтильная девочка сработаться с требовательным, язвительным педагогом? Они напутствовали Галю пожеланием терпения и призывом серьезно обдумывать каждое задание педагога.