Ваганова всегда отдавала предпочтение не таланту учениц, а их одержимости балетом. Галя же не просто осваивала технику танца, но и настойчиво самосовершенствовалась. В ней разгорался огонь фанатичной любви к будущей профессии.
«Работай, работай над собой, иначе будешь полудилетантом или полупрофессионалом, — командовала Агриппина Яковлевна. — То, чего не сделаешь в школе, никогда не наверстаешь в театре». И Уланова, как могла, преодолевала свою природную вялость. Балерина считала:
«Никогда, ни во второй, ни в десятый год моей работы под руководством Вагановой, я не занималась с таким рвением, с такой максимальной напряженностью, как в этот первый, ставший для меня решающим год».
Боясь обвинений в расхлябанности, Галя научилась скрывать свои мелкие травмы, случавшиеся, как ей казалось, от постоянного стресса. Она демонстрировала удивительное терпение и трудолюбие. Ее старание изредка поощрялось Вагановой — скупыми, но тем более желанными похвалами:
«Конечно, я не чурбан бесчувственный. Да, я радовалась, когда получала хорошую оценку, когда мне давали сольное место, хвалили. Наверное, покажусь какой-то нелепой, наивной потому, что больше радовалась тому, что не подвожу родителей, а не потому, что я такая хорошая».
Взгляд Вагановой невольно останавливался на хрупкой Галиной фигурке. Как грациозно она меняла пуанты, с каким изяществом поправляла волосы, с какой простодушной изысканностью делала любое движение. Этому не научишь, это врожденное.
Агриппина Яковлевна, будучи очень музыкальной, и в других ценила «пропетые» движения. А Галины тоненькие ручки и ножки не просто выделывали заданные па, а как будто рождались из музыки, сопровождавшей урок. Характер аккомпанемента менял «тембр» исполняемого Улановой экзерсиса. Любое ее движение не ориентировалось на такты, а покорялось целой музыкальной фразе. В ученице проступали черты артистки «большого дыхания», безграничного эмоционального пространства. Ваганова предчувствовала в ней пластическую кантилену, когда виртуозность подчинялась даже не звучанию оркестра, а влечению души.
Школьные будни шли своим чередом. Уланова демонстрировала чистый и строгий рисунок движений. Ей прекрасно удавались прыжки с заносками из программы мужского танца. Даже Семенова не смогла освоить 32 фуэте, а Уланова крутила их в собственной манере. Словом, она отвечала всем требованиям вагановской методики.
Педагог «подковывала» ее в мастерстве поклона, первого выхода в спектакле, сценического бега. Последнее наставление пригодилось через 15 лет для легендарного бега улановской Джульетты. Образ веронской «голубки» не раз стучался в Галину судьбу. Она вспоминала, как еще в годы ученичества шла по набережной Невы и размышляла над поразившими ее словами одного из учителей:
«В балете можно танцевать и стихи, и прозу, в балете можно передать и самого Шекспира!
Танцевать Шекспира? Какая невероятная, почти недосягаемая мечта! И всё-таки я верила в нее.
Шли годы. Я выступила в «Шопениане», «Лебедином», «Жизели»… Наконец в моих руках партитура балета С. Прокофьева «Ромео и Джульетта». Звучит тихая, светлая, как бы отдаленная во времени тема Джульетты. Я слышу ее, но на душе смутно, неуверенно.
Как хотите, это почти парадоксально — танцевать Шекспира!..»
Но вот беда — Ваганова, привыкшая господствовать над ученицами безраздельно, во время занятий с Галей чувствовала влияние домашних уроков Марии Федоровны. Все попытки педагога вторгнуться в девичий мир неулыбчивой воспитанницы разбивались о ее тактичное умение сохранять дистанцию. В начале 1960-х годов Уланова писала:
«Ваганова имела огромный и заслуженный авторитет. Но кому-то это мешало, тогда и начали наводить какие-то «тени на плетень». Люди подчас не понимают или не хотят понимать, что отношения учителя и ученика — прежде всего профессиональные отношения: совсем не обязательно ходить друг к другу в гости, вместе чай пить. Ваганова взяла меня в свой класс и там щадила меня, мои слабости. Она выбирала для меня репертуар в школе, чтобы показать меня с лучшей стороны. Агриппина Яковлевна в театре поставила для меня «Лебединое озеро», в другой своей постановке — балете «Эсмеральда» — для меня и Чабукиани сочинила па-де-де Дианы и Актеона. Ваганова вполне [доброжелательно] отзывалась обо мне. И в театре я продолжала заниматься в ее классе. Вот такая цепочка наших профессиональных отношений. Что можно сказать о них? По-моему, только хорошее. Я благодарна Агриппине Яковлевне и всегда ее помню. Да, позже я уже не занималась у нее: ставились новые балеты, я в них участвовала, и мне захотелось несколько по-иному себя почувствовать».