Не буду описывать своих волнений на выпускном спектакле. Серьезность экзамена при окончании школы все хорошо себе представляют. Я не помнила себя от страха и не понимала, как прошел тот решающий в моей жизни спектакль.
Впрочем, насколько я замечала впоследствии, для артиста любой спектакль — особенно всякая долгожданная премьера — кажется решающим. И когда я впервые танцевала «Шопениану» уже на большой сцене настоящего театра, будучи солисткой Ленинградского театра имени Кирова, я тоже очень волновалась, боясь, что сделаю что-нибудь не так, как надо.
Первый выход на публику есть волнение. Первые минуты на сцене — это страх, безумный страх, который остался на всю жизнь. Бросаешься как в омут. Надо преодолеть ощущение волнения. Потом, слава богу, страх вдруг проходит, и начинаешь слушать музыку, занимаешься движениями, мыслями о том, что тебе нужно в роли.
Спектакль готов, становится своим, ты уже забываешь, что репетировала. Должна выйти так, как будто бы ты услышала в первый раз эту музыку. Вот тогда есть ощущение какой-то новизны. При всём том, что ты уже сделала роль, наработала технически нужные вещи».
Если новоявленный талант не поддается привычной классификации по шкале профессиональных ценностей, то страсти вокруг него накаляются всерьез. Стоило улановскому дару заявить о себе на сцене Мариинки, как мнения тут же разделились.
По словам верной вагановской помощницы Л. Д. Менделеевой-Блок, в Гале тогда никак не проступали черты будущей Улановой. Да, она танцевала сильно, чисто, уверенно, но не блистала и была просто скучна. Эту «непрезентабельность» усугубляла невзрачная внешность: невыигрышная фигура, «расплывчато-нежное» лицо, отсутствие захватывающего темперамента. Справедливости ради Любовь Дмитриевна отмечала музыкальность и мягкость Гали, хвалила ее «поющие» руки.
Балетоманы из стана Вагановой культивировали стиль Марины Семеновой, поэтому с легким сердцем признали исполнение Улановой «ученическим, далеким от артистического». И только через несколько лет Любовь Дмитриевна оценит «интимность и задушевность» Улановой.
Однако маститые судьи хореографического искусства, с суждением которых считались решительно все, дали улановскому выступлению иную оценку. Их мнение тем более интересно, что экзамен 1928 года подлил масла в дискуссионный огонь, разгоревшийся вокруг репертуарной политики ГАТОБа.
На вопрос: «Сумеют ли выпускники справиться с разрешением проблемы нового балета?» — критики отвечали: «Школа в этом отношении им не дала ничего. Впереди еще большая работа по самоусовершенствованию, по преодолению косности и рутины. И хочется верить, что победит молодежь… Гос. Хореограф. Техникуму надо срочно перестроить план всей своей работы. Пора понять, что требования, предъявляемые к советскому театру (а к балетному в особенности), не те, что были раньше. Не преодоления технических сверхтрудностей мы ждем от молодых актеров, но нового выразительного языка. Как странно, что на 11-м году Революции такую, казалось бы, непреложную истину приходится еще вдалбливать в некоторые головы».
Вот такой критический рефрен был фоном выступления Гали. Как двумя годами ранее Мария Федоровна не узнала свою преобразившуюся на сцене дочь, так и публика вечером 16 мая с удивлением наблюдала за артистическим таинством, творимым юным скромным существом. «Многие тогда признали дебют Улановой событием в истории балетного театра. Но вряд ли кто-нибудь догадался, что на глазах у всех рождался стиль без тени стилизации. Стиль танцовщицы Улановой, избегавшей самоутверждения, стиль, единственный в своей простоте, а потому глубоко, захватывающе личный», — писала историк балета В. М. Красовская.
Гвоздев, отметив у Улановой «большое музыкальное чутье и точную разработку танцевального рисунка», поздравил балетную труппу с «приобретением новой и способной сотрудницы, подготовленной на амплуа «Жизелей» и «Сильфид». Критик выразил надежду, что молодая танцовщица найдет себе «лучшее применение в новых постановках и в новых амплуа».
Бродерсен, выделяя из выпускниц «обративших на себя всеобщее внимание» Уланову и Вечеслову, подчеркнул — в пику Вагановой: «Обе воспитанницы прошли не только школьный курс обучения: они занимались под бдительным руководством своих родителей, тоже артистов Акад, балета. Быть может, в этом, именно, и кроется причина их успеха». Он назвал Галю «настоящей» классической танцовщицей: «Безукоризненная чистота исполнения, артистичность всего облика, техническая завершенность танца — прямо изумляют. На пальцах молодая артистка стоит абсолютно прямо, с вытянутым подъемом, напоминая своим внешним видом старинные гравюры Тальони».