7.
– Как я понимаю, вы меня похитили. Так? – спросил Макс, сидя напротив говоруна, с аппетитом поедающего жареную птичью ногу. Его имя – Ин – как-то не прижилось, тем более что оно было придуманном чуть ли не на ходу.
– Конечно так. А как же иначе? – согласился тот, растянув в довольной улыбке блестящие от жира губы.
Они сидели в пещере. Даже не так. В центре горы, в огромном гроте, по меньшей мере наполовину искусственного происхождения. Накануне, когда они сюда прибыли, Макс не мог искренне не удивиться. Ну, телепатия еще туда-сюда. Это данность. Даже подземное водное метро тоже, в общем, не слишком удивительно, хотя, конечно, далеко выходит за представления о полудиких аборигенах. Как и их пленники. Ну, получили возможность, воспользовались квалифицированным рабским трудом. Но вот этот грот в каменной толще, серьезно приспособленный для длительного проживания многих десятков, если не сотен людей, это нечто.
Тут, правда, не оказалось (или пока не оказалось?) ни ракет класса земля-воздух или даже земля-космос, ни бесконечных пирамид со стрелковым оружием и вообще почти ничего такого сугубо военного, если таковым не считать немалые запасы пищи, одежды и еще многого, предназначения чего Макс определить не сумел. Да и не очень-то ему показывали. В общем, это оказалось хорошо подготовленное убежище, причем подготовленное давно, очень давно, судя по сталактитам в одном из дальних ходов или, скорее, коридоре.
Аборигены могли здесь не только скрываться чуть ли не годами, но и тайно выходить за пределы, оставаясь никем незамеченными. Ин, или все же говорун, демонстрировал это хозяйство не без гордости. Правда, при этом и не отходил ни на шаг.
Глядя на это чудо, Макс начал потихоньку понимать, что те, кого он еще недавно принимал за дикарей, обладают немалым потенциалом, который почему-то не хотят никому демонстрировать. Еще больше он в этом убедился, когда увиделся с прооперированным Георгом. Операцию почему-то делали в другом месте, в небольшом поселке, состоящем всего-то из трех деревянных хижин в глубине леса. В грот его так и не перенесли, отговариваясь опасностью навредить раненому. Как будто раньше, там, в «метро», такой опасности не существовало! Так вот, если судить хотя бы по качеству послеоперационного шва, умело наложенному подобию и по общему состоянию парня, то работали с ним не полуграмотные коновалы, а классные специалисты, крепко, профессионально знающие свое дело.
– Что значит «как же иначе?».
– Эх, Максим, какой же ты непонятливый. Все просто, и ты давно должен был сам догадаться. Я же тебе уже говорил. Ты такой же, как и мы. Поэтому мы не могли тебя там оставить.
– Ты имеешь в виду на базе? Но почему? Зачем я вам нужен? Какой смысл-то?
– А подумать не хочешь?
– Уже думал.
Говорун уже так легко и где-то даже изящно изъяснялся по-русски, словно с этим языком и родился, причем еще и хорошенько учился, немало читая и развиваясь. Но этот феномен Макс уже выяснил. Когда одновременно с тобой язык учит несколько сотен тысяч индивидуумов (если только это понятие в данном случае применимо), являясь при этом как бы единым мозгом, обрабатывающем и усваивающем новую программу, разделив ее на много-много крохотных подпрограмм, то обучение идет не то что быстро, а практически моментально. И, как Макс еще предположил, если тут нет никакой подтасовки или того, что можно счесть как несовершенство перевода, по меньшей мере на каком-то этапе говорун изъяснялся с ним, прибегая одновременно к помощи сотен, если не тысяч своих соплеменников. Со-мозгов. Со-переводчиков. Со-толкователей. Со-знателей. Как угодно назови. И даже сегодня у него закрадывалось сомнение, а не разговаривает ли с ним одновременно сразу весь местный народ. Правда, когда Ин очень к месту и по делу употреблял родные сердцу выраженьица и словечки вроде «красиво жить не заставишь» или «самый лучший результат это лучший результат» о таких подозрениях как-то забывалось само собой. От этого общаться с ним становилось куда как легче и, чего уж там говорить, приятнее.
– Да все просто, как плач ребенка. Смотри сюда. Ребенок плачет. Что делает его мать? Кидается к нему помогать. Болит там у него что или он есть хочет. Так и ты для нас.
– Как ребенок?
– Ну при чем здесь… – Говорун отложил на тарелку освобожденную от мяса кость и принялся кидать в рот плоды, похожие на вишни, только без косточек и куда более мучнистые. Из-за этого речь его стала больше походить на бубнеж. – Вот когда у тебя палец болит или копчик чешется, ты что делаешь?
– Чешу, естественно.
– Вот видишь. Но ты же не отрубаешь его или не ошпариваешь кипятком. Хотя, если бы ты доверил свой больной палец чужому дяде, какому-нибудь дураку-хирургу, то он вполне мог бы его оттяпать. Так?
– Ну, при каких-то условиях… Допустим.
– Вот и все! Понимаешь, мы тебя чувствуем. Как ты свой палец.
– А почему я не чувствую вас?
Говорун на глазах заскучнел.
– Понимаешь, какое дело. Не знаю даже, как это тебе объяснить. Ну вот например. Кобыла массипо рожает, как правило, одного жеребенка. Бывает и двух, но это редко. Очень редко. И роды у нее при этом проходят крайне тяжело. Иногда она во время них погибает. А если допустить, что она одновременно вынашивает пять, а то и двадцать, сто полноценных жеребят? Да она просто до родов не доживет! Погибнет под одним только их весом. Ее разорвет к чертовой матери.
– Ну пусть не полноценных. Пусть маленьких, недоразвитых, – попытался возразить Макс, развивая аналогию.
– Ты много здесь видел неполноценных?
Вот этого Макс не заметил точно. Все на вид крепкие, здоровые, даже старики не походят на развалины. Может, это просто образцово-показательный экспонат для заезжих туристов? Этнологическая деревня с большим количеством массовки. И вообще все происходящее по большому счету мистификация. Ну есть у них один или пусть даже десяток – хоть сотня! – телепатов, по совместительству гипнотизеров, вот они и прикрываются ими, давят на мозги заезжему туристу. И антуражики подходящие выстраивают, «кино» ему крутят. Мол, ребята, мы такие крутые, что нас лучше не трогать. Эдакая защитная окраска, увидеть которую, якобы, дано только одному из землян – бывшему жокеру и бывшему чемпиону мира по ипподромным скачкам Максу Чернову.
– У вас что, больные дети не рождаются? – спросил Макс, вспомнив время от времени появляющиеся статьи и телевизионные передачи о врожденных уродствах и болезнях, которыми так любят шокировать обывателя журналисты. Почему-то особенно ярко и противно получается у них описывать самые кровавые, самые не гуманные подробности вроде сросшихся тройняшек с одной прямой кишкой, пораженной фиолетовым раком, спасения от которого, как известно, еще не придумано.
– В твоем понимании – редко.
– И что тогда?
– Ничего, лечим.
– И как, успешно?
– Ну конечно! Что ты хочешь? За столько-то лет не научиться этого делать? Даже не смешно.
Говорун, закончив есть, взял со стола что-то рыхлое бледно-желтого цвета, что Макс вначале посчитал было за очередную еду, вытер этим губы, потом руки, и положил в тарелку. Вся посуда здесь, довольно грубая, стремилась к прямоугольной форме.
– И за сколько же лет? – спросил Макс, язвительно прищуриваясь.
Ему показалось, что сложнее вопроса говорун еще не получал. Молчал он долго. По здешним «компьютерным» меркам – очень долго. Советуется, наверное. Как бы покрасивше соврать. Туристам ведь положено врать. Тут олень с вишневым деревом на голове, там пушка, их которой снайперски мочили воробьев, чуть дальше первобытный плот, с которого путешествовали на Луну. Кстати, выявленным шпионам врать положено тоже.
– Понимаешь в чем дело, Максим. Много. Просто то, что в вашем понимании называется историей, у нас существует дольше. Мы не хотим тебя пугать. Это не входит в наши задачи.
– А что входит? – зло спросил Макс.
– Гармония, как это не смешно. У нас нет другого выхода.
– И твой ответ способен эту гармонию нарушить? Я имею в виду честный ответ.