— Нет, — твердо сказала Нацуко.
Бату пожал плечами, ухмылка разделила его бородатое лицо.
— Как хочешь, маленькая Нацуко. Жаль, что ты не сможешь попрощаться с братом должным образом.
Нацуко повернулась и помчалась к большим дверям. Она сделала два шага и замерла. Она оглянулась, Бату все еще следил за ней из-под тяжелых век.
— Боишься, Бату? — спросила она как можно слаще. — Бог войны боится маленькой девочки?
Бату нахмурился.
— Чего мне бояться?
— Хороший вопрос, — сказала Нацуко, ее озорство вернулось. — Но ты мог предлагать мне такое, только если боишься, что я одолею тебя. Что мой чемпион одолеет тебя, в этом есть смысл. Потому она выбрала Дайю. В мире не было воина, который мог силой или навыками одолеть бога войны. Он был воплощением силы, боя, генерал, солдат и герой в одном. Но если Нацуко что и узнала от Дайю, так это то, что любого врага можно было одолеть, даже в его игре, пока ты понимал правила лучше, чем он.
Нацуко усмехнулась богу войны поверх плеча.
— Мой брат может не вспомнить меня, Бату, но я одолею тебя во имя него, — она побежала из тронного зала вприпрыжку, напевая, оставив кипящего Бату.
* * *
Пока пожилая женщина, Май, приглядывала за дюжиной играющих детей в саду, Нацуко пробралась мимо нее в здание, где держали Фуюко. Ее брат сидел один за столом. Там были ряды столов и стульев, доска в конце комнаты со словами, написанными мелом. Это был кабинет для учебы. Они не просто заботились тут о детях, но и учили их читать и писать, давали знания и навыки, которые могли пригодиться, чтобы жить лучше, когда они покинут приют. Нацуко улыбнулась. Фуюко, ее Фуюко, понравилось бы это место. Они принимали сирот, заботились о них, защищали их, готовили их к миру вне их защиты. Ему тут понравилось бы. Но тому, каким он был раньше, а не сейчас. Не тому, каким он мог стать.
Перед Фуюко была открыта книга. Он читал, пока дети играли снаружи. Он всегда был тихим, учился. Нацуко медленно подошла, пытаясь решить, что сказать. Она огляделась, надеясь на вдохновение в классе. Стеллажи с книгами, многие были сложными для ребенка его возраста. Он точно прочел все. Помнил ли он их теперь? Или Бату украл и эти воспоминания? Он хоть что-то помнил? Нацуко оставила осторожность, ведь никогда так себя не вела, и побежала между парт, остановилась перед братом. Она быстро поклонилась и выпрямилась, улыбаясь ему.
— Привет. Я — Нацуко, твоя сестра, — она выдавила слова, не дав им задушить ее печалью.
— Эм… — Фуюко смотрел на нее без эмоций, а потом встал со стула, выпрямился и поклонился так, будто она была императрицей. — Привет, Нацуко. Я — Фуюко.
— Я знаю, глупый. Ты — мой брат, — Бату забрал его воспоминания, но не самого брата. Он еще был там, и он был вежливым даже с ней, носил очки на переносице, даже если не нуждался в них, убирал назад непослушные волосы, а они снова падали на лицо. Его воспоминания пропали, но он все еще был Фуюко.
— Прости, — сказал Фуюко, все еще кланяясь. — Я тебя не помню.
Сколько ему сказать? Сколько он знал? Глупые вопросы, и Нацуко их не обдумывала. Он думал, пытался понять ситуацию задолго до того, как бороться. Она всегда была импульсивной, забредала по колено, а потом замирала и думала.
— Потому что бог войны забрал твои воспоминания, — Нацуко запрыгнула на парту, бумага и уголь упали на пол. — Он — мерзавец, и мы его ненавидим.
— Да? — Фуюко выпрямился, скривился от бардака, который устроила Нацуко. Он стал быстро поднимать упавшие предметы, хотя не мог найти кусочек угля. Тот кусочек был потерян.
— Да! — сказала Нацуко. — Ты больше меня.
— Почему?
— Потому что он создает войну, глупая. А война делает сирот. А ты ненавидишь сирот. Нет, не так. Ты любишь сирот. Но тебе не нравится, что сироты есть.
Фуюко кивнул.
— У всех должны быть родители. У меня… у нас есть родители?
Нацуко глубоко вдохнула и сделала паузу. Этот вопрос был сложнее, чем он знал. Может, стоило держаться основ.
— Нет, — она покачала головой.
— О. Так мы сироты?
— Да.
Фуюко кивнул, закончил убирать и вернулся к своему столу. Он сел и провел ладонью по книге на столе, глядя на Нацуко.
— Я когда-нибудь вспомню?
Улыбка Нацуко пропала, она подавляла волну горя. Та грозила смыть ее невинность, оставив ее старухой, а она не хотела, чтобы Фуюко видел это. Он должен был видеть в ней свою сестру, юную и беспечную.
— Нет, — она покачала головой, чтобы слезы улетели. — Вряд ли. Придется сделать новые воспоминания.
— С тобой?
— Конечно!
Фуюко улыбнулся. Он редко улыбался, и это разбивало сердце Нацуко.
— Так ты останешься? — спросил он.
* * *
Когда Нацуко пришла в здание, где Ю пила чай с врагом, ее юность пропала. Она снова была старухой. Ее кожа была в морщинах, волосы стали серыми, как зимнее небо. Фуюко не хотел возвращаться в Тяньмэнь. Он не понимал. Он был артефактом, ее артефактом, и она нуждалась в нем, чтобы одолеть Бату, свергнуть бога войны. Он не помнил, что это был его план. Они выбрали ее для состязания, потому что она подходила лучше, но план был его.
Она остановилась у двери и ждала, слушала через щель.
— Прости, — сказала тихо и хрипло Ю.
— Не за что извиняться, — сказала другая женщина, Янмей. — Не думай, что это закончилось. Ты приняла это, но нужны не только слезы, чтобы смыть раны.
Раны? Они сразились? Нацуко распахнула дверь, испугав женщин, и ворвалась. Ю была спиной к двери, быстро вытерла лицо рукавами с заплатами. Янмей встала, глядя на Нацуко бесстрастно. Комната не выглядела как эпицентр боя.
— Ты вернулась, — сказала Янмей. — Видимо, говорила с Фуюко?
Ю шмыгнула и встала, повернулась к Нацуко. Ее глаза были красными от слез, плечи были опущены.
— Думаю, ты говорила с Бату, — она выдавила улыбку.
Нацуко смотрела на женщин. Она не знала, что случилось, пока ее не было, но Ю не выглядела раненой, хотя точно плакала.
— Вы обе правы, — сказала она, подошла к плите и налила себе чаю. Ей не нужно было пить, но было приятно что-то делать.
— Воспоминания твоего брата? — тихо спросила Янмей.
— Пропали. И не вернутся. Бату пытался давить ими, чтобы я сдалась.
Ю убрала прядь волос за ухо, она так делала, когда нервничала. Смертные были полными раздражающих привычек.
— Значит, ты сказала ему засунуть угрозы в зад?
Нацуко пожала плечами.
— Можно и так сказать.
— И Фуюко? — спросила Янмей.
Нацуко хмуро посмотрела на женщину, но Янмей не отступила от гнева богини.
— Хочет остаться. Но он не может. Он мне нужен. У нас всего четыре артефакта. Этого мало. Он должен пойти с нами, или его жертва ничего не значит.
Янмей покачала головой.