Как откажешь самой себе? Своему разуму? Как откажешь своим желаниям?
И лишь идя в туалет я просила его остаться в кухне. Он недоуменно приподнимал бровь и плечи, мол, «что я там не видел, да и я вообще твоя шиза, че стесняешься?»
Но только там, за закрытой дверью, я могла остаться одна. Да и то не факт, я уверена, он наблюдает. Смотрит, чтобы я ничего с собой не сделала.
А я пыталась. Господи-боже, я пыталась! Я пыталась спрыгнуть с окна, но он поймал поперек живота, втащил в комнату и наорал. Довел до слез. Потом долго извинялся, целовал, умолял простить. Я простила. Простила, но не забыла. И продолжала бояться. Я пыталась наглотаться таблеток, когда его не было дома, но он как-то оказывался рядом моментально, заставлял выблёвывать таблетки, поил марганцовкой, укладывал спать. А с утра снова орал.
И я даже не знаю, как это работает! По сути, я понимаю, что он — лишь моя шиза. Что его нет рядом. Но еда, которую он готовил, была вполне реальной, иначе за месяц затворничества, что я провела в своей квартире, я бы отъехала.
И единственным реальным существом рядом был горностай. Бедный Зефир, который по большей части спал, который был неимоверно стар и уже очень слаб.
И, господи-боже, я осознавала, что он следующий, что мой малыш, прошедший со мной огонь, воду и медные трубы следующий. Что следующим я потеряю его. И в эти моменты я сворачивалась вокруг спящего Зефира эмбрионом, подтягивала колени к подбородку, окутывая собой моего самого родного, тихо рыдала, чтоб не дай боже его не разбудить.
И такая тоска накатывала в эти моменты, что хоть в петлю лезь.
А потом в голову пришла гениальная мысль: просто свозить горностая к ветеринару!
В мае не грела даже Кирова толстовка, хотя странно, учитывая, что солнце слегка припекало, а толстовка утепленная. Но знобило все равно дико. И глаза болели, поэтому очки солнцезащитные были на пол-лица.
— Кирилл! — Аж вздрагиваю от знакомого имени, потому что. ну… я привыкла к нахождению Киры в своей квартире, — хотя давно его что-то не было видно. Ну или я просто не замечала, — что теперь любой Кирилл — мой. — Кирюш, подожди! — Меня хватают за руку, вытаскивая её из кармана и сдергивая капюшон. — Ой, извините! — пролепетало это маленькие нечто. — Я вас с парнем перепутала! У него такая же толстовка! –и она, растерянно улыбнувшись, бежит вперед, оставляя за собой шлейф из слишком сладких духов, легкого плаща и длинной черной косы, за которую я девчонку и ухватила, наматывая ее на кулак и дергая на себя.
— Как тебя зовут? — девочка сидит на асфальте, растерянно хлопает глазами и держится за голову.
— Саша.
— Молодец, Саша, — мило произношу я, не отпуская ее волос. — Фамилия твоего Кирилла Быков?
— Д-да! — громко восклицает она, тут же переключая внимание на меня. — Откуда ты знаешь?
— Не знаю, — улыбаюсь я, отпуская черные волосы, направляясь дальше по своим делам, оставляя растерянную девочку Сашу сидеть посреди тротуара.
Ну, хотя бы когда-то Кот не ошибся, говоря, что Кира к бывшей вернулся. Непонятно только, какого он все ещё со мной делает. По привычке или комфортнее со мной? Тогда чего с ней шароебится? И кстати, где это чудо последнюю неделю шаркается?
— Кира? — трубку сняли буквально после третьего гудка. — Таки добрейшего вечерочка, Кира! Где пропадаешь, любимый?
— Ярослава… — Растерянно говорит он, и на заднем плане я слышу уже знакомый звонкий голосок. О как. Даже так. Ну-ну. — Я тут немного занят.
— Да я слышу, Кира, чем ты занят. — Отзываюсь с холодной усмешкой, заворачивая по направлению к дому знакомого ветеринара.
— Яр, это не то, о чем ты подумала…
— Ого, правда, Кир? — Удивилась я, вызывая лифт. –Ты лежал такой, связанный-беззащитный, а бывшая твоя шла-шла и вдруг тебе на член упала? Страсть-то какая, Кира! Бедный ты мой мальчик! — двери лифта расходятся, и я заворачиваю в знакомую квартиру. Была всего-то один раз и то по пьяни, а ноги помнят! — Завтра приедешь за вещами. Если нет — выкину нахуй все с балкона. Даже не утружусь на улицу выйти.
И сбросила вызов, не слушая его оправданий, тут же рукой нажимая на звонок.
— Таки что здрасте! — радостно улыбаюсь растерянному и испуганному Игнату, который тут же начинает пятиться назад в квартиру.
— Милый, кто там? О, приветик, че как оно? — Эви, вытирая руки от муки о фартук, в домашних тапках-зайцах выплывает в коридор.
— Первый раз вижу тебя такой домашней! — Улыбаюсь я уже ей, проходя в квартиру, сразу на кухню, мимо испуганного Игната. — Обычно ж ты как проститутка на параде!
— Имидж, хули. — Она снова улыбается, мимоходом заглядывая в духовку, а потом снова принимается месить тесто. — А ты чего заглянула? Просто так или конкретное что-то.
— Просто так ради кое-чего конкретного. — Девушка ухмыляется на мои слова, и смеется, смотря на Игната, который был белее мела.
— То есть ты не просто так неделю бухала неизвестно где? Ты была с этой недобитой?
— Это вот так меня теперь в старых кругах называют? — смеюсь я, отщипывая от теста кусочек и отправляя его в рот. — Очень мило. Но я не поэтому. Игнат, можешь посмотреть, что у меня с Зефой? — Я аккуратно достала спящего горностая из капюшона, где он болтался все это время.
Игнат забрал у меня зверька, бросив на меня неодобрительный взгляд, и скрылся в дальних комнатах.
— Милый интерьерчик. — Посмотрела в окно, словила ехидный взгляд девушки, и, вздохнув, сказал: — А мне Кира изменяет.
— Все-таки изменяет? — на мой недоуменный взгляд она смеется: — Я помню, как ты мне пьянищая рассказывала, как тебе рассказывали, что он к бывшей вернулся. — Я только хохотнула, потому что пьяная я — это целый набор неадекватности. — Ну, собственно, кобель он и в Африке кобель! — припечатала она, заворачивая в тесто грибы с картофелем.
— Реально так непривычно видеть тебя заботливой женой. — Девушка лишь хохотнула. — Я помню тебя той еще сукой-стервой, которая мне жизнь портила.
— А уж как ты мне жизнь попортила, когда мне рассказали, что тебя Игнат к себе забрал. Ух я тогда злилась. Думала, убью суку. А потом перетёрла с Лерой, поговорила с другими людьми, с самим Игнатом и пошла закапывать топор войны.
— Да-да, это было весело. О, а помнишь наше то фееричное выступление?
— Да! — она снова смеется, доставая из верхних шкафов фужеры. — Кстати, как там Лисса?
— Да не знаю. Сбежала, по-моему, и Майки тоже. Оставила Руслану дочь, Ретану, и свинтила. Мне сок, если можно. Я на таблетках. — Она усмехается, доставая из холодильника большую коробку сока. Полки валятся от детского питания. Неожиданно.
— А как там Росс?
— Никак. — Вздохнула, хватая в руки кусочек колбаски. — Блядит. Конкретно так. А я шизю. Конкретно так.
— У вас вся семья такая: один блядит, вторая шизит. Иногда меняетесь. — Недовольно бурчит Игнат, появляясь в кухне и передавая моего пушистика мне в руки. — Здоров он. И хорошо все с ним. Только кормить его надо чаше, чем раз в неделю.
Захотелось сдохнуть. Просто сдохнуть. Потому что зарываясь в себя и уходя в шизу с таблетками, я абсолютно забыла про моего самого родного, который сейчас, уже явно сытый, преданно заглядывал мне в глаза, опираясь на грудь лапками.
— Прости, родненький. — Прохожусь пальчиками между ушек и вниз, по позвоночнику, до хвоста. — Больше такого не повторится.
— Уж надеюсь. А то сдохните в один день, вот потеха-то будет.
— Игнат, прекрати! — Она бьет его по голове полотенцем и уходит из кухни, прося меня нарезать салат.
— Цок-цок, у него появилась она! — Громко хохочу я, ловко орудуя ножом и почти не смотря нарезая тонкие ломти огурца. — Как тебе живется под Линкиным каблуком, Игнат?
— Как тебе живется в вечной тени брата и проблемах с головой из-за Стужева, Ярослава? — В тон мне спрашивает он, и я, не удержав ножа из-за мигом затрясшихся рук срезаю себе небольшой кусочек кожи, тут же заливая, слава богу, пустую доску кровью. — Черт, извини! — Тут же подрывается он и уже на выходе бросает: — Я за аптечкой.