— Стужев, а ты че такой…
— Какой? — Он снова усмехается, и мне плохеет прям на глазах. Потому что улыбка его дергает меня. Задевает, блядь, на чем свет стоит. И мне тошно от этого. От самой себя, от ситуации, от него.
От того, что я все еще люблю его.
— Уебищный, — бурчу я под нос, но громче говорю, что он прекрасный собеседник, язвительно улыбаясь. Стужев копирует мою улыбку, но не язвит. Он действительно мне улыбается. Улыбается так, будто рад меня видеть. Я чего-то вообще нихерашеньки не понимаю, че происходит!
— Яр, — он улыбается, непреклонно накрывает мою трясущуюся руку своей. — Успокойся. Мы сколько с тобой уже знакомы, чтобы ты себя, словно целка на третьем аборте вела.
— Спасибо, что напомнил, очень уместно.
— Успокойся, женщина, я не пытаюсь тебя задеть. — Никита подбадривающе поглаживает меня по руке и уходит к стойке, заказывать нам еду.
А меня колотило из стороны в сторону, А глаза то и дело искали пятый угол, чтобы спрятаться. Закопаться в свою могилу, залезть в свой гроб и заколотить его к чертям, чтобы меня не видели.
Потому что на фоне этого, нового для меня Стужева, я была маленькой и ущербной. Побитой жизнью собакой, и мне это пиздец как не нравилось.
— Хватит ебалыжничать, Ярослава. — Передо мной поднос, полный еды, а напротив — довольный собой Никита с таким же подносом. — Расслабься. Будь собой. Ты прекрасна такая, какая ты есть. Улыбнись. Твоя улыбка прекрасна.
— Знаешь, что. — Я нервно передергиваю кольцо на пальце. Стужевствкое, мать его, кольцо. — У меня дикое чувство, что у меня снова шиза разыгралась, а я тут одна сижу и по тихой кукухой еду.
— Если я тебя ущипну, ты поверишь, что я настоящий? — Он улыбается той самой доброй улыбкой, в которую я влюбилась. С первого взгляда влюбилась, стоило только увидеть его в кабинете в свой первый школьный день.
— С моей прошлой шизой мы даже трахались. — Меня нервно передернуло — излишки службы — и я, встряхнувшись словно собака, прикрыла глаза, пытаясь успокоить внутренний тайфун. Боже, как же тяжко без таблеток. С ними бы сейчас сидела, улыбалась и от жизни кайфовала. Человеческие эмоции — это больно. Сложно и непривычно. Вдох-выдох. — У меня всё очень плохо, Никит. Грустно и депрессивно. Сдохну скоро. Надеюсь. — смешок выходит несколько нервным.
— Мне кажется, мелкая, не так у тебя все и плохо. Скорее сама себе мозги делаешь…
— Ты в психолога решил поиграть? — в рот летит картошка, а Стужев с детским умилением наблюдает за тем, как я ем.
— Не ёрничай, тебе не идет.
— А ты не умничай. Тебе тоже не идет.
— Стерва.
— Урод.
Обмен любезностями проходит на «отлично», и я, не выдержав его довольного взгляда, просто опускаю голову, утыкаясь в тарелку. Че ж так все плохо-то, а?
— Стужев, я на твоем фоне побитой собакой выгляжу, мне не нравится.
— Тебе нравится находиться среди отбросов, чтобы сиять там, как бриллиант в куче говна? Нравится быть лучшей среди худших?
— Среди отбросов проще, Никит. — Ухмылка выходит такая же больная и избитая. — И ты не имеешь права осуждать меня за это.
— Как ты себя чувствуешь? — Вопрос застает врасплох, потому что уже очень давно никто не спрашивал у меня, как я себя чувствую. Очень и очень давно. Даже Ростислав первым делом начал меня строить, указывать, что-то запрещать. Ни Ящер, ни Ваня, ни любой из тех, кто знал меня. Кто мог заметить, насколько у меня все плохо.
— Плохо. — Руки обессиленно опускаются на столешницу. Вместе с руками опускается стена бравады. — Сдохнуть хочется. Настолько сильно, что иногда с кровати подняться не могу. ПТСР — это тебе не шутки. Аля, наверное, уже рассказала тебе сказочку про разговоры с самой собой, нервные тики и прочее? Да конечно рассказала. Есть мысль, что она это сделала, стоило ей только выйти за порог моего дома. Да нормально все, Стужев, нормально. Сдохну скоро, и все будут счастливы. Я, по крайней мере, на это надеюсь.
— Хуйню несешь, рыжая. Как всегда, в общем. — Он спокойно сидел напротив, спокойно улыбался, ел свою картошку, слушал меня. Вёл себя нормально и спокойно, будто нет ничего необычного в том, что мы сейчас вот так вот сидим друг напротив друга, общаемся, будто нормально все. Раздражает. — У тебя не ПТСР, у тебя неплохое такое расстройство личности…
— А еще опухоль мозга, наркозависимость, два аборта, спицы в роге, перебитые связки…
— Два аборта?
— Блядь. — Начинаю нервно потирать виски, потому что сказала то, чего говорить конкретно Стужеву точно не должна была. — Сука. Никит, я не хочу об этом говорить. Правда. Не хочу.
— Когда? — Его взгляд был пустой, но вена на лбу пульсировала так, будто сейчас лопнет, а говорить дату — это добить его с концами. Нда. Дилемма. Ладно, посмотрим, что будет. Засунем еще разок руку в масть к медведю.
— Шесть лет назад. Март месяц. За месяц до начала контракта. Этот месяц мне дали на восстановление. Давай, скажи, какая я конченная. Ничего нового ты не скажешь.
Но он не говорит. Никита просто протягивает руку, накрывает мою ладонь и просто смотрит мне в глаза. Молча. Жутко.
— Я ничего говорить не буду, Ярослава. Но ёбнуть бы тебе хорошенько. Ты хотя бы с таблеток слезла?
— Две недели в коме. Конечно слезла. У меня там внутренние органы слегонца начали отказывать. Клим вообще говорил, что мне полгода осталось. Да даже после атомной войны останемся я и тараканы.
— Я не сомневаюсь. — Его голос звучит немного зло, но руку мою он не отпускает. Нда. Дела.
И смешно, и страшно.
Так мы и сидели: тихо, молча, в полупустой кафешке, слушая лишь шорох шагов официантов и стук дождя о стекло. Ситуация патовая.
— Давай в расход, Стужев. Я устала. — Но руку не убираю. Наслаждаюсь его теплом, потому что наконец-то чувствую. Наконец-то хоть какие-то ощущения. Я уже забыла, насколько это приятно.
— А я сегодня ночую у тебя, рыжая. — Его взгляд становится осмысленным, и он уже смотрит не на мои руки, а мне в глаза. И, прежде чем я успела спросить закономерное «с хуяли», Стужев улыбнулся так, что я даже возразить ничего не смогла на его последующие слова. — Потому что ты разбила стакан о голову моей бывшей, и сейчас она в моей квартире сидит и ждет, чтобы изъебать мне мозги на тему того, какая ты плохая. Такие вот дела.
Возразить, собственно, было нечего.
— Ну, собственно, как-то так. — Неловко сказала я, закидывая туфли под обувную полку и ногой отодвигая кроссовки с прохода.
— Сразу видно, что живешь одна, — усмехается Стужев, почесывая забравшегося ему на шею горностая. — И живешь не особо заморачиваясь.
— Ой, закрой рот. — Усмехнулась я, проходя на кухню. — Ты спишь в зале.
— Да без проблем. — Он в примирительном жесте поднимает руки вверх и улыбается мне все той же доброй улыбкой. Без жалости, что самое главное.
Но в ту ночь, не смотря ни на что, в комнату к Стужеву пришла я сама. И залезла к нему в кровать тоже сама.
А он был и не против.
========== 14. “Девочка, беги” ==========
— Блядота. — И она не знала, к кому обращалась: к себе, или к мирно и даже мило спящему на её подушке Стужеву. Он не изменился. Даже в сексе, чёрт возьми, он остался абсолютно тем же. Так же двигался, так же целовал. Это пугало. В какой-то мере.
Но больше Никиты, больше ночи, проведенной вместе, её пугала она сама.
Слезы, которые катились по её щекам и никак не хотели останавливаться, даже когда холодные капли, отдающие металлом и хлоркой, коснулись её кожи. Холод воды остужал голову, приводил мысли в порядок, раскладывал все по полочкам. Но он не вносил ясности в ситуацию: что её так напугало. Что заставило проснуться среди ночи в слезах и бежать.
Бежать сначала в ванну, потом в зал, где все-так же хранились неразобранные сумки. Хватать из гнезда спящего горностая и сбивая ноги в кровь босиком спускаться по холодной лестнице.