Посадив Дениса на колени, я стал привычно кормить его.
– А что это такое? – наконец она не выдержала и спросила. Пришлось объяснить, причём два раза, она никак не могла поверить, что посуда одноразовая и её придётся выбросить. Более чем уверен, когда мы поедим, она её приберёт себе.
Каша оказалась вкусной и даже сдобренной маслом, ел я с аппетитом, а вот детям пришлось достать сахарницу, им послаще подавай. Так вот, когда мы обедали, с улицы вернулся Слащёв, он выходил по какой-то надобности и, дождавшись, когда я промокну губы одноразовой салфеткой, подошёл ко мне.
– Извините ещё раз, Михаил Геннадьевич, но мне нужно записать в журнал ваши данные, поэтому требуются документы.
– Да, конечно, когда я прибыл в вашу страну, мне их выдал генерал-губернатор Одессы.
– Так вы иностранец? – удивился тот, принимая свёрнутый лист бумаги с требуемыми печатями. – Акцент совсем небольшой.
– Можно и так сказать, – улыбнулся я и, достав как бы из-под лавки термос с чаем, стал разливать его в одноразовые стаканы. У меня дети без чая из-за стола не выйдут, приучил уже.
Слащёв с интересом проследил за моими манипуляциями, покачал головой и, прихватив мои документы, ушёл в какое-то другое помещение. Он вообще с интересом нас разглядывал, его поражала как одежда детей, те скинули куртки, оставшись в комбинезонах и свитерах, так и яркая их расцветка. Да и моя зимняя одежда тоже привлекала его внимание. А что, обычные синие брюки на синтепоне и жёлтая зимняя куртка из того же материала. Только шапка подкачала, треух белый.
Когда мои дети допивали чай, даже бутерброды доставать не пришлось, кашей были сыты, в сенях отчётливо забухали сапоги, видимо, несколько человек оббивали их о ступеньки от налипшего снега, и слышались мужские голоса. Через пару секунд дверь в обеденный зал распахнулась, и к нам ввалилась целая толпа мужиков. Трое из них имели военную форму.
Они сразу же стали устраиваться за соседними столами, вокруг уже суетилась Марфа Петровна. Вышедший Слащёв недолго пообщался с ними, видимо узнавал, откуда они и куда, вернулся ко мне. Спросив разрешения и присев напротив, он спросил:
– А когда вам выдали эти документы?
– Вчера. Точнее после полдника в доме губернатора. Где-то часов в пять, если не ошибаюсь, – ответил я и сам спросил: – А что?
– Вы хотите сказать, что преодолели больше тысячи вёрст за два дня?
– За несколько часов. Покинули Одессу мы сегодня утром, – уточнил я. – Планировали сегодня к вечеру быть во Владимире, да вот не судьба. Из-за непогоды пришлось искать укрытия у вас. Мы, правда, и в лесу бы не пропали.
– Но это невозможно.
– Если в России что-то невозможно, это не значит, что в других государствах так же, – улыбнулся я и склонился над Анной, что позвала меня. Та, оказывается, хотела в туалет, да и Денис просился на горшок. – Наша комната готова? Мне ещё детей устроить надо.
– Ею дочь Марфы Петровны занимается, Марья. Сейчас всё будет готово… А почему у вас в документах в графе гражданства прочерк стоит?
– Потому что я не являюсь гражданином ни одного из государств вашей планеты.
Я особо ничего не скрывал, да и не видел в этом смысла, тем более меня изрядно забавляло лицо Слащёва, как он зависал от моих ответов и озадаченно хлопал ресницами. При этом я ни разу ему не солгал.
– Но мне кажется, что документы фальшивые.
– Это ваше право, – безразлично пожал я плечами, доставая подаренное в Одессе портмоне с пачкой российских денег. – Вот, за двое суток постоя, я не знаю, сколько будет длиться непогода, а мы пока пройдём к себе в комнату.
Документы служащий не вернул, проводив нас до комнаты, где расстилала на полу дополнительные матрасы дебелая девка. Про деньги скажу так: ко мне обратился один одесский купец, и я продал ему пять комплектов косметики и парфюмерии, мгновенно сняв проблему с деньгами.
Посадив троих своих на горшки, я указал девке на соломенные тюфяки на полу и велел ей:
– Это всё вон из комнаты, у нас свои постели.
– А-а-а?.. – что-то хотела та спросить.
– Ничего не надо – у нас всё своё.
Та по очереди вынесла пять тюфяков в коридор, забрав также постельное бельё. В самой комнате осталась одна большая кровать, стол с тремя табуретками и грубо сбитый, довольно большой и пустой сундук. В одну из стен была вделана печь, довольно горячая, топили её, видимо, в соседней комнате. Через крохотное окно, затянутое какой-то плёнкой, даже не стеклом, с трудом пробивался с улицы свет. Времени час дня, однако снаружи было довольно темно из-за начавшейся бури.