— Как по-твоему: кто-нибудь видел, как я покидал судно?
— Нельзя увидеть того, чего не видишь, — веско заметил Пуддж.
— Спайдер должен ждать на складе на пирсе.
— В таком случае пора начинать медовый месяц, — сказал Пуддж.
Дойдя до третьего ряда скамеек в церкви Святого Матфея, Джеймс Гаррет преклонил колени, приложил руки к груди и закрыл глаза. Дело происходило в субботу, под вечер, и от длинной очереди людей, стремившихся исповедаться, осталось лишь несколько человек. Гаррет перекрестился и сел, решив дождаться, пока уйдет последний из кающихся грешников. Широко улыбаясь, он поглядывал на алтарь, ощущая приятную тяжесть конверта с десятью тысячами долларов, лежавшего в нагрудном кармане пиджака. Повернувшись вправо, он проводил взглядом темноволосую женщину в туфлях на высоких каблуках, которая только что раздвинула занавески исповедальни и направилась по центральному нефу, низко склонив голову и погрузившись в молитву. Гаррет попытался угадать, в каких грехах могла признаться эта женщина и сколько «Отче наш» и «Богородица» велел ей прочитать престарелый священник, с пяти часов принимавший исповеди и облегчавший грешникам бремя покаяния. Взглянув налево, Гаррет увидел, что исповедальню покинула замыкавшая очередь пожилая женщина с черным платком на плечах и черным шарфом, закрепленным заколкой для волос. Гаррет, не вставая, подвинулся на скамейке к проходу, поднялся, преклонил колени перед центральным алтарем и легкой походкой направился к фиолетовым занавескам, чтобы очистить свою душу от бремени греха.
Оказавшись в темной кабинке, он привычно опустил голову, и через пару секунд маленькое окошечко открылось. Гаррет посмотрел сквозь натянутую в окошке сетку и увидел силуэт священника, сидевшего спиной к стене, прикрыв лицо руками. Он еще раз перекрестился и начал свой обрядовый монолог.
— Благословите меня исповедаться в грехах, отец мой, — сказал Гаррет. — Я уже две недели не бывал у исповеди.
Священник кашлянул в носовой платок и кивнул.
— Это не так уж много, — сказал он. — Какие грехи вы совершили за это время?
Гаррет глубоко вздохнул и пожал плечами.
— Я несколько раз солгал и ругался намного больше, чем следовало. Но трудно этого избежать, когда ты полицейский и имеешь дело с такими людьми, с какими мне приходится встречаться каждый день.
— Понимаю, — сказал священник. — И что еще?
— Это почти все, отец мой, — ответил Гаррет. — Еще несколько раз согрешил в мыслях, а больше, пожалуй, ничего и не было.
— Вы молитесь каждый день?
— Да, — сказал Гаррет. — Если и не каждый, то почти каждый.
— Сегодня вы молились? Перед тем как прийти сюда и обрести мир у Господа?
— Несколько минут назад. — Вопросы священника несколько озадачили Гаррета. В темноте исповедальни он не мог разглядеть лицо с другой стороны, но точно знал, что это не тот священник, который всегда бывал здесь по субботам. — Я вознес благодарение за посетившую меня удачу.
— Значит, ваша душа очистилась, — сказал голос. — И теперь вам осталось только получить епитимью.
— Что ж, отец, назначайте ее, — бодро сказал Гаррет, прижав локтем толстый конверт в кармане.
— Прочтете три раза «Богородица», — велел голос, — и «Господню молитву». А теперь умри!
Джеймс Гаррет увидел дуло пистолета, яркую вспышку, а потом почувствовал горячую острую боль в груди. Толстые бархатные занавески, скрывавшие Гаррета от остального мира, раздвинулись, впустив неяркий свет. Продажный полицейский, откинувшийся на деревянную стенку исповедальни, повернул голову и увидел Анджело Вестьери. Вторая дверь исповедальни открылась, оттуда вошел Пуддж Николз и стал за спиной Анджело.
— Даго, ты настолько глуп, что даже понятий не усвоил, — сказал Гаррет, превозмогая боль. — Церковь для всех считается неприкосновенной.
Анджело вошел в кабинку и приставил дуло пистолета к виску Гаррета.
— Пути Господни неисповедимы, — сказал он и нажал на спуск. Гаррет свалился со стула и упал замертво в угол исповедальни. Анджело убрал оружие в кобуру, запустил руку в карман пиджака полицейского и вынул конверт с десятью тысячами долларов.
Анджело и Пуддж прошли по пустой церкви и опустились на колени перед главным алтарем, испрашивая себе божьего благословения. Набитый деньгами конверт Анджело сунул в деревянный ящик для сбора пожертвований.
— Пусть помолятся за упокой его души, — сказал Анджело.
— Скорее на эти деньги приходский священник будет пьянствовать весь следующий год, — отозвался Пуддж. — Впрочем, и то хорошо, и другое неплохо.