— И для этого ты сжег его документы и украл виски? — спросил Спайдер. — Это не самый верный способ, чтобы прищемить хвост Веллсу.
— Спайдер, теперь ты у него самый приближенный человек, — сказал Анджело, наклонившись и глядя в глаза своему прежнему другу. — Он прислушивается к тебе. Обращается к тебе за советами. Такое положение означает немалую силу, причем такую силу, которой боссу банды не хотелось бы лишиться. Вот и получается, что если мы убьем тебя, то наверняка прищемим Веллсу хвост, верно? И не просто прищемим, а сильно и больно, так ведь?
Маккензи поднял глаза на Анджело, на его лице было смешанное выражение печали и облегчения.
— Ты окажешь мне большую услугу, — сказал он. — Не следовало мне искать больше того, что я имел у Ангуса. Мое место было там.
Анджело выпрямился и несколько мгновений всматривался в лицо Спайдера Маккензи. От раскаленной печурки обоим было страшно жарко, через раскрытую дверцу огонь заполнял комнату жуткими пляшущими тенями. Анджело стиснул рукоятку пистолета и поднял оружие к бедру. Затем бесшумно вздохнул и, не поколебавшись и на долю секунды, выпустил три пули в середину груди Спайдера. После этого Анджело убрал оружие в кобуру, отвернулся от убитого и возвратился к печке, чтобы сжечь остатки документации.
Гангстер всегда должен быть готов убить своего друга. Это одна из тех многочисленных тайн профессии, о которых знает весь мир; ее суть и смысл заключаются в том, что такой поступок — самое серьезное испытание способности гангстера управлять, а также важный шаг к уважению со стороны своей команды. Чтобы устранить заклятого врага, нужно совсем немного — возможность, удача и готовность нажать на спуск. А вот чтобы оборвать жизнь человека, которого когда-то относил к числу своих близких, независимо от совершенных им предательств, требуется решительность. А ею обладает не так уж много народу. «Мы с Анжем никогда не говорили о такой возможности, — однажды объяснил мне Пуддж. — Наверно, нам с ним просто не хотелось думать об этом. Мы любили друг друга, как родные братья, нет, даже сильнее. Но если бы это потребовалось для бизнеса… Я ни на секунду не сомневаюсь, что он поднял бы оружие на меня, ну а я, так же несомненно, выстрелил бы в него. Я не говорю, что мы были бы счастливы после этого или тот, кто уцелел, не стал бы оплакивать погибшего, но мы это пережили бы. Я просто не представляю себе никакого иного выбора. И ни один гангстер не сможет представить».
Я знал, что они были убийцами, но никогда не ощущал ни малейшей опасности, когда находился в их обществе. Ребенком я слушал их рассказы и был зачарован таинственностью событий и их насыщенностью приключениями. Став взрослым, я никогда не позволял себе роскоши судить их, но иногда задумывался над тем, что нисколько не страшился их готовности в любое мгновение положить конец чьей угодно жизни. Нелегко любить таких людей. Дети Анджело, например, узнав правду о своем отце, слишком перепугались и даже подумать не могли о том, чтобы поближе взглянуть на отцовскую жизнь. Эту дверь они наотрез отказались открывать. Со мной все было иначе. Я вырос в реальной жизни и хорошо знал ее беспощадные правила. Воспринимать ее по-иному означало бы повернуться спиной к этим двоим мужчинам, которых я любил больше, чем кого-либо другого.
Мэри долго сидела молча, не сводя глаз с Анджело, переживая в мыслях все те события, которые ее память извлекала на свет на протяжении долгой ночи, что мы провели рядом с нею у его постели. В окне за моей спиной восходящее солнце возвращало город к жизни, из-за двери доносились голоса медицинских сестер, менявших друг дружку на дежурстве.
— Он очень боялся сближения с кем бы то ни было, — сказала она наконец, подняв на меня свой взгляд. — Все, с кем у него возникала близость, погибали.
— Но ведь он был близок вам, — возразил я. — По крайней мере, так мне кажется, судя по тому, что и как вы о нем рассказываете. А вы все еще живы.
— Умереть можно множеством разных способов, — ответила Мэри. — Иной раз слова могут причинить куда больше боли, чем любая пуля. Анджело хорошо понимал это.
— Так он поступил с вами?
— И с вами, — сказала она.
— В таком случае почему мы сидим здесь? — спросил я. — Почему нас все еще заботят его жизнь и смерть?
— Возможно, он не сумел истребить всю ту любовь, которую мы испытывали к нему, — сказала Мэри; на ее красивом лице вдруг появилась гримаса боли.
— Но почему? — Я сам удивился, услышав в своем голосе отзвук гнева. — Если он был настолько жесток, настолько безжалостен, почему же он не смог заставить нас возненавидеть себя настолько, чтобы мы могли желать ему смерти?