Ждать они не желали.
«Мы выбрали тридцать самых лучших стрелков в стране, — рассказывал Анджело таким тоном, каким биржевой маклер мог бы говорить об удачной спекуляции на Уолл-стрит. — Дали каждому из них отдельное задание и полностью заплатили за работу авансом. Одна встреча, один разговор. Каждый из них ясно понимал, что неудача будет означать смерть для него самого. Мы с Пудджем взяли на себя оставшихся девятерых и отправились каждый заниматься своим делом. На следующее утро я шел уже под первым номером, а Пуддж под вторым, и нам больше не нужно было ни на кого оглядываться. Теперь мы стали главными».
Среди девяти убитых, приписываемых Анджело и Пудджу, были два человека, которых звали Тони Ривизи и Фредди Мейерс. Когда-то они были штатными убийцами у Джека Веллса, а после его смерти перебрались в Буффало. В течение года они заправляли делами в сельских районах штата Нью-Йорк и занимали позиции где-то в середине тридцатки. Сплетни, ходившие в криминальном мире, связывали их имена с покушением, во время которого погибла Изабелла. «Анджело никогда не говорил, действительно ли они организовали ту засаду или нет, а я никогда не спрашивал, — сказал мне Пуддж. — Но он дал понять, что эти двое принадлежат ему. И он убил их так, что можно было не сомневаться: для него это было важно. Обоих нашли на скотобойне в центре города подвешенными на крюках, воткнутых в шеи сзади, тела были выпотрошены, как коровьи туши, а глаза вырваны. Вот эта, последняя, деталь относится к итальянским суевериям: дескать, без глаз они никогда не смогут найти путь к миру за гробом. И если они входили в ту команду, которая убила Изабеллу, то они более чем заслужили эти мучения».
Итак, я сидел в баре и ел все, что ставили передо мной, глядя, как «Янки» проигрывали седьмой матч Мировой серии, можно сказать, одному Бобу Джибсону. Потом я отодвинул стул и собрал книги, намереваясь вернуться к реальности моего мира. Посмотрев на часы над стойкой, я увидел, что уже прошло десять минут после того часа, когда Вебстеры любили садиться за обед. Вряд ли что-нибудь было для них важнее, чем соблюдение распорядка дня. Их жизнь была столь же точна, как и движение солнца по небосклону, к каждой из трех своих ежедневных трапез они приступали точно по расписанию и никогда его не нарушали. Я прожил с ними три недели, и впервые за это время им пришлось сесть за стол без меня.
Коренастый немолодой человек с толстенными предплечьями и мягкой улыбкой подошел к столу, держа в руке блюдо с черничным пирогом.
— Ты же не собираешься уйти, не дождавшись десерта, верно? — Он поставил пирог посреди стола и показал Два пальца мужчине, сидевшему спиной к бару. — Сейчас Томми принесет нам вилки, — сказал он. — Ты должен хотя бы попробовать. Свежий пирог, свежее не бывает — прямо из духовки.
— Я опоздаю на обед, — пробормотал я, глядя вниз на стоявшие на столе пустые тарелку и бульонную чашку.
— Сдается мне, что ты уже пообедал, — ответил мужчина. Он ловко подвинул себе стул ногой и сел. — И кроме того, раз уж ты опоздал, то лучше будет отодвинуть все неприятности еще дальше. Знаешь, что я тебе скажу? Я сейчас распоряжусь насчет кофе, чтобы легче было справиться с пирогом. Вряд ли кто-то предложит тебе что-нибудь получше. По крайней мере, сегодня.
Я улыбнулся ему в ответ, снова придвинул стул к столу и тоже сел. Томми принес со стойки две вилки и вручил их моему новому знакомому.
— Тарелки подать? — спросил он.
— Нет, — сказал коренастый, энергично мотнув головой. — Мы и так управимся.
Одну из двух вилок он протянул мне и задумчиво посмотрел на пирог.
— Пора браться за работу. Только чур не стесняться.
Он разрезал пирог вилкой, отделил большой кусок и целиком запихнул его в рот. Потом посмотрел на меня, жестом предложил сделать то же самое и одобрительно кивнул, увидев, что я попытался повторить его движения. Возвратился Томми, на сей раз с маленьким подносом, на котором стоял дымящийся кофейник и две чашки. Поднос он поставил рядом с пирогом и вернулся на свое место около стойки. Мой сотрапезник взял кофейник за черную ручку, наполнил чашки пододвинул одну ко мне.
— Молоко и сахар на стойке, — сказал он, откинувшись на спинку стула. — Накладывай и наливай себе сам.
— Я никогда раньше не пил кофе, — признался я. — Не знаю, что туда нужно класть.
— Раз такое дело, то привыкай пить черный, — сказал он. — Чем меньше у тебя будет потребностей, тем легче будет жить.
Я прихлебывал кофе, чувствуя, как от горького напитка дубеет язык и обжигает горло, и смотрел, как он выпил свой кофе тремя торопливыми большими глотками.