Ритм сердца защищает пустоту — пустоту, которая есть память обещаний и обещание памяти, пре красную пустоту в глубине нашей души, — пустоту, которую стремятся заполнить только дураки — или по-настоящему дурные люди. Этим и занимался Посланник — он вторгался в эту пустоту, насильно заполняя всей болью мира.
Поднявшись, я почувствовал боль во всем теле и злобу вместо тоски. Я принял душ, побрился и надел чистую одежду: вчерашняя пропахла старой конторой. Я позвонил Густаву, но никто не ответил. Набрав номер во второй раз, я не услышал даже сигнала. Тогда я позвонил домой, чтобы сообщить жене, что произошло нечто странное — и, вероятно, еще будет происходить. Но дома тоже не взяли трубку. Я был полумертв — или едва жив, что, строго говоря, одно и то же. Спустившись к администратору, я спросил, не приходило ли сообщений на мое имя, хоть и видел, что ячейка с моим номером пуста.
В ресторане сидели лишь мужчины средних лет. За завтраком я просмотрел две утренние газеты. В первой обыск конторы Роджера называли «налоговой облавой», в другой — «рядовой проверкой», демонстрирующей возросшее за последнее время усердие контролирующих органов. В остальном сведения были довольно скудными. Опубликовали также высказывания одной из сотрудниц — той же, что давала интервью телевидению. Она называла произошедшее «унизительным преследованием». До самого Роджера Брауна журналисты, разумеется, не добрались.
Кроме того, газеты писали о взрыве на солнце — самом крупном за всю историю наблюдений. Эффект, который это явление оказало на землю, выразился в восьмиминутном шквале рентгеновского излучения, который, вероятно, закончился задолго до того, как я прочитал газету. Помимо этого, вспышка отчасти вывела из строя телекоммуникации. Это многое объясняло.
Позавтракал я быстро, и тут же вернулся в номер, чтобы снова позвонить Густаву. Связь все еще не восстановилась, и после недолгих размышлений и колебаний я набрал номер конторы Конни. У меня не было ни малейшего желания говорить спозаранку ни с ним, ни с его женой, и, поскольку трубку не взяли, я благополучно избег этой необходимости. Наверное, он по-прежнему спал под действием таблетки, а жене пришлось уйти на работу — впрочем, возможно, дело было в солнечном взрыве.
До самого обеда я время от времени звонил то одному, то другому, но безуспешно. В конце концов, я набрал номер Мод. Снова без ответа. Я стал злиться: похоже, что-то произошло, а я ничего об этом не знаю. Ведь они все-таки втянули меня в эту историю. Недостаток информации порой направляет фантазию в неверную сторону, и вот у тебя перед глазами события развиваются худшим из возможных образов, и ты видишь мертвую молодую женщину и ее отчаявшихся родственников. Сегодня, когда все осталось позади, я понимаю, что тем утром, как это ни странно, моя тревога была сильнее беспокойства всех остальных участников событий.
Около обеда я постучал в дверь конторы Конни. Все утро я названивал туда, не получая ответа, и чувствовал, как внутри растет обида. Спустя полминуты дверь распахнулась — вовсе не так боязливо, как накануне. Передо мной стоял Конни — с помятым, опухшим, землистым лицом и блестящими, почти слезящимися глазами. Я подозревал худшее, но не успел даже толком подумать об этом.
— Все в порядке, — произнес Конни хриплым голосом, — история окончена.
— Они ее нашли?
— Заходи… — Конни отступил в сторону, впустил меня и закрыл дверь, не запирая в этот раз на пять замков. — Тут кое-что произошло, — сказал он. — Камилла жива. У нее все хорошо.
И все же вид его говорил о том, что произошло нечто ужасное.
— Все хорошо? — переспросил я.
Он кивнул.
— По тебе не скажешь, — произнес я.
Конни прошаркал в кабинет со словами:
— Я чувствую себя убийцей.
Синий депрессант все еще действовал, но дело было не в этом.
— Ты сдал им понтифика?
Он кивнул.
— А что я мог сделать? Он ведь был почти мертв…
— Подонок был этот Форман, — сказал я, — однажды он мне угрожал.
Воздух в комнате застоялся. Я спросил, можно ли проветрить, и, не дождавшись ответа, открыл окно.
— В чем вообще дело?
Конни сел за рабочий стол и уставился на экран компьютера. Он тяжело дышал — это было шумное дыхание человека, отягощенного тревожными мыслями.
— Где Густав? Я звоню ему весь день…
Казалось, Конни знает, где Густав, и стыдится за то, что не отвечал.