— Дело вот в чем, — Конни снова запустил интервью с Камиллой, сделанное четыре дня назад, где она отвечала на вопрос, может ли остаться в горах. «Да, конечно», — произносит она, и очень внимательный зритель замечает, как ее взгляд скользит в сторону и чья-то рука опускается на плечо Камиллы. Обладателя руки не видно в кадре, но судя по всему, рука мужская. — Этого оказалось достаточно, — продолжил Конни. — Он сел в машину и тут же отправился в путь. Если бы я не спал, то остановил бы его.
— Остановил? — удивился я. — Как?
Конни молчал.
— Как можно остановить двадцатилетнего ревнивца?
Об этом Конни не подумал.
— Черт, — выругался он. — Я совсем ничего не соображаю.
— Давно уже.
Конни чувствовал себя виноватым. Мы еще не знали, как разрешится ситуация, но Конни предчувствовал недоброе и подозревал, что произойдет беда по его вине: «Если бы не то, если бы не это…» В конце концов он, разумеется, выдал:
— Если бы ты не заставил меня проглотить эту чертову синюю штуку…
— То сейчас ты лежал бы на больничной койке.
— Черт! — Конни ударил по компьютеру с такой силой, что тот отъехал в сторону. — Они бы продолжали до тех пор, пока… пока не стали бы формальной, холодной, мертвой организацией, как и все остальные… Такие группы всегда принимают форму, которая в конце концов пожирает содержание… «Секонд-хэнд для третьего мира» — с ними произошло то же самое…
— Что ж, значит, это опыт, который должно приобрести каждое поколение.
— Но нельзя навязывать этот опыт, — возразил Конни.
— Все равно он придет.
— Он приедет! Со скоростью сто восемьдесят километров в час по щебенке!
— Ты склонен преувеличивать собственное значение, — сказал я.
— Чушь. — В какой-то момент в его голосе послышалось отчаяние еще большее, чем накануне.
— Мы не знаем, что в головах у этих людей, — сказал я. — Они иначе относятся к полиции. Может быть, им и дела нет.
— Нет дела до стукача в деревне? Есть, будь уверен.
— Тогда ему пора уехать.
— Он и уедет, — ответил Конни. — Если только «лабильному» и «антисоциальному» не взбредет в голову использовать одно из своих четырех зарегистрированных орудий.
— Если ты так думаешь… Если ты действительно так думаешь, то этот отчет произвел на тебя именно то действие, которого хотел добиться автор.
Конни погрузился в молчание, размышляя и барабаня пальцами по письменному столу, а затем произнес:
— Ладно. Ладно. Я плохо прочитал этот документ.
~~~
Через несколько недель, в начале ноября мы с семьей отправились в местный трактир, чтобы отпраздновать день Святого Мартина. Нам и еще нескольким семьям предстоял традиционный вечер в краях, что дали миру не одно поколение зажиточных крестьян, а также одного писателя, портрет которого висит на стене в трактире. Одна из самых известных его книг повествует о еврее, который обманывал и обирал честных людей. Книга была написана в тридцатые годы, когда в трактире нередко собирались местные друзья Германии. Хоть заведение и сегодня выглядит так же, как в далекое военное время, печальные страницы истории предпочитают не вспоминать — большинство посетителей, напротив, оказываются очарованы атмосферой.
Кроме портрета писателя, на стенах висят фотографии, сделанные во время танцевальных вечеров с оркестром. В трактире выступали известные и не очень известные артисты, и одним незабываемым вечером пару лет назад я обнаружил среди снимков особенный, сделанный летом пятьдесят восьмого года и запечатлевший квинтет с певицей в сверкающем платье. На обратной стороне фотографии я прочел имена певицы и музыкантов. Мне было знакомо лишь одно — имя отца Генри Моргана, Барона Джаза. Вероятно, этот снимок стал одним из последних: тем же летом он погиб. На фотографии у него измученный вид. Может быть, именно выражение его лица привлекло мое внимание настолько, что я стал читать имена на обратной стороне.
Снимок был обнаружен на исходе «гусиного» вечера, и моя изумленная реакция не произвела особого впечатления — по крайней мере, на детей. Я показал им снимок со словами:
— Этот дяденька за пианино… его звали Барон Джаза… когда-то я дружил с его сыном…
— Понятно, — ответили дети.
— И что? — добавил старший.
Я натолкнулся на стену тотального непонимания.
— Они уже умерли, — попытался объяснить я.
— Ясно, — произнес один.
— Жаль, — добавил второй.
— Почему? — спросил третий.
— Когда-нибудь расскажу…
— Можно, мы пойдем? — В трактире был небольшой бар, где дети обычно смотрели телевизор или играли с музыкальным автоматом. Туда они и хотели вернуться теперь. Их не в чем было упрекнуть. Как они могли понять мое изумление?