Именно на этом поприще Институт Лангбру добился значительных успехов, занимаясь изучением общественного мнения, ненадежного, капризного, в некоторых случаях, непредсказуемого. Правильная оценка господствующих в обществе умонастроений позволяла обращать то, что казалось взрывоопасным, в нечто динамичное и мощное, в нечто полезное — в движущую силу, появление которой, по мнению некоторых, положило начало бесконечному прогрессу.
Вот какое наследство было доверено в управление Конни Лангу; и не только сам Институт, но и особый дух — вера в то, что мнение простого народа, этой серой и безликой массы, следует уважать, особенно если оно выражается в конкретных цифрах и процентных соотношениях. Возможно, в былые времена Конни и верил в это, но теперь, когда я видел его перед собой в проеме эркерного окна с незажженной сигаретой во рту, бледным лицом и тусклыми от недосыпания глазами, он больше напоминал человека, лишенного всякой цели и смысла.
— Тебе надо поспать, — сказал я. — Я послушаю телефон.
— Ничего, — сказал он. — Я в порядке.
— Что у тебя там за таблетки?
— Маленькие белые. Мне дал их Блейзис. Ты его знаешь?
— Румын?
Конни кивнул.
— Он профессионал… Значит, депрессант он тебе тоже дал.
Конни кивнул еще раз.
— Он объяснил тебе, как часто их принимать?
— Все в порядке, — сказал Конни. — Мои мысли ясны как никогда.
— Но красный ковер ты не заметил.
— Это потому, что вы меня отвлекли.
— Его постелили до нашего прихода.
— Хватит, — сказал он. — Я сам разберусь, когда мне и что принимать.
— А что, если нет? Сколько штук у тебя осталось?
— Достаточно.
— Как выглядит депрессант? Большие синие таблетки?
Но Конни не желал это обсуждать. Лечь спать для него в тот момент было равносильно предательству — все равно, что отказаться от собственной дочери.
— Она надеется на меня…
— Ладно, — сказал я. — Ладно. Но ты помнишь, где они лежат, да?
— Там, в прихожей, — сказал он. — Или здесь, в ящике…
Он открыл ящик стола, но ничего там не нашел. Он вышел в прихожую, налетев на дверной косяк, и тут же вернулся с маленьким белым конвертом в руках. Он обронил его на стол так, что конверт лег прямо перед старомодной рамкой с портретом дочери как письмо соболезнования. Фотография была сделана в год окончания школы. Он передал мне рамку, чтобы я мог рассмотреть портрет получше. Ничего особенного я не увидел, тем более, что снимок был сделан два года назад: блондинка в черной водолазке своей улыбкой заставляла задуматься о том, что же такого смешного сказал ей школьный фотограф. Но, как я уже и говорил, снимок был двухлетней давности — мало ли что могло произойти в жизни девушки за два года. Возможно, она уже не была блондинкой, и уж наверное, чтобы развеселить ее теперь, одной дежурной шутки суетливого фотографа было бы недостаточно.