К борту подошел другой катер — он прибыл из бухты Пограничной; на него перебрались Полегаев и Лежепеков, чтобы руководить боем. А Терещенко занялся спасением своего корабля. Ему не пришлось указывать, где сейчас место того или другого матроса. Каждый знал свое место и свои обязанности.
В кормовом отсеке работала большая часть команды. Завели пластырь. Откачали воду. Катер болтался на волне, не стреляя.
К катеру повернула канонерская лодка.
Чего стоило ей раздавить эту побитую скорлупу — один удар форштевнем!
— Нахимовцев хотят потопить! — Голос Терещенко, все утро глухой, подчеркнуто солидный, наконец зазвучал молодо, с веселой силой, какая всегда наполняла его в минуту опасности. — К орудиям!
Но другой командир повел свой катер наперерез канонерской лодке, готовый сам лечь под ее форштевень, чтобы спасти товарища. И канонерка изменила курс.
А катер Терещенко вел огонь. Катер Терещенко жил. Он потерял маневренность и быстроходность, но пушки остались в строю. Комендоры, мокрые от захлестывающих палубу волн, работали так отчаянно, что из трюмов едва поспевали подавать снаряды. Механики у моторов глохли от грохота. А в кают-компании все еще откачивали воду. Пронесли первых раненых. Осколками убило прислугу носового орудия. На две пушки остался один комендор — с кормы. Терещенко приказал ему командовать обеими пушками. Комендор перебегал от пушки к пушке и стрелял.
На мостике стало просторно. Штурвал был в крепких руках Андрея Паршина — первого среди рулевых. А его друг Саша Саломатин стоял на рубке, оберегая в бою корабельный флаг.
Терещенко не сразу заметил, что его ранило. Осколок угодил в руку, пониже плеча. По рукаву клеенчатого дождевика стекала кровь. Терещенко вытер рукавом мокрый лоб, и тотчас Андрей Паршин испуганно крикнул:
— Саша! Командир ранен!
Саломатин оглянулся, увидел потеки крови на лице командира, спрыгнул с рубки, на ходу разорвал индивидуальный пакет и длинными руками потянулся к лицу Терещенко.
— Да нет. Рука…
Саломатин рванул пробитый рукав, клеенка раздалась с сухим треском. Саломатин обнажил рану и тугим жгутом перехватил руку Терещенко.
В этот миг смолкли оба орудия. Терещенко взглянул на корму — на корме пусто. Возле рубки у борта ничком лежал комендор.
— Оставьте! — Терещенко вырвал из рук Саломатина бинт. — Вызовите из машины заменяющих. И проверьте, как там латаются в кают-компании…
Саломатин в три прыжка достиг люка кают-компании и скрылся в нем. А Терещенко наспех замотал руку бинтом и окликнул комендора. Тот, раненный в ногу, ухватился за леер, подтянулся на руках и встал.
Он сделал только два шага и опустился на командирский трапик.
— Сможете себя перевязать? — склонился к нему Терещенко, левой рукой протягивая индивидуальный пакет.
— Мне уже полегчало, товарищ командир, — вяло произнес комендор, взял пакет, разорвал его, засучил правую штанину, но перевязать не смог — потемнело в глазах, когда нагнулся.
— Погодите, Саломатин поможет…
Саломатин бежал с кормы.
— Заделали пробоину, товарищ командир.
— Молодцы! — Лицо Терещенко просияло. Он звонко и протяжно выкрикнул: — Нахимовцы! По ко-о-о-ням!..
Даже комендор встрепенулся и поднял голову, с решимостью глядя на Терещенко.
— Перевяжите его и помогите вести огонь.
— Командуй, — сказал Саломатин, перевязав комендору рану. — Там еще Кузнецов у носового.
— Становись к кормовому, — приказал комендор, ковыляя к своему орудию.
У орудий снова стояли мотористы и с ними Саломатин. Первый же выстрел вернул комендору силы. Держась за леер, он прыгал на одной ноге от орудия к орудию, руководил огнем и ко всему еще шутил, подбадривал помощников.
— Веселей поворачивайтесь! — кричал он мотористам, прыжками приближаясь к орудию. — Это вам не у дросселей стоять. Саломатин, голову спрячь — отшибут…
Над головой прогудел снаряд, он окутал, канонерскую лодку черным дымом. Комендор удивленно оглянулся: таких у катеров не было. Сообразив, что это снаряд береговой артиллерии, он воспрянул духом.
— Видали, братки, бога войны! Огонь!..
На миноносце, на канонерской лодке что-то горело. Каждому из комендоров на катерах хотелось верить, что эти поражения врагу нанесла именно его пушка.
Время шло, а утро все еще оставалось серым, будто и не рассвело до конца, и тяжелые облака спустились так низко, словно они причалили к корабельным мачтам.