Но тут он вспомнил глаза финна и снова взглянул на остров. Там, немного отойдя от воды, стояли уже трое; бритоголовый, жестикулируя, показывал в сторону валуна и что-то говорил.
Богданыч подумал о ноже. Но не шевельнулся.
Еще придет время применить единственное оружие.
Снова набежала волна, а когда она опала и Богданыч открыл глаза, свет затмило что-то зеленое.
Разобрал не сразу: борт шлюпки.
Перед носом поднялась, стряхивая воду, и опустилась вновь лопасть весла. В лицо хлестнули брызги.
«Раззява! Грести не умеет!»
Зеленый борт отдалялся, и стала видна вся шлюпка. Вначале скошенный руль, вздымающий водоворот. Потом суконная спина рулевого, широкая, здоровенная; горбился он, словно нагруженный тяжелой ношей.
В профиль повернулись заросшие лица гребцов; хорошо, что пошли и не шарят глазами по воде.
Богданыч услышал опять голоса на берегу; один из гребцов обернулся на оклик. Шлюпку скрыл уголок каменного карниза.
Богданыч догадался: бритоголовый ждал шлюпку. Шлюпку встречают.
Сердце забилось ровнее. Богданыч спокойнее смотрел на берег. Все же главная опасность — холод. Если он не замерзнет и не станет высовывать голову, все обойдется хорошо.
Волны теперь не тревожили Богданыча — он знал, что это от шлюпок. Он вглядывался в Фуруэн. Где там живут солдаты? И много ли их?
Бритоголовый и еще двое несли наверх какой-то груз.
Вот они опустили груз.
Бритоголовый нагнулся, что-то крутит рукой, будто ввертывает в бутылку штопор. Отшатнулся — в лицо брызнул пар.
«Ах, это термос!» Богданыч облизнулся одновременно с бритоголовым.
«Чем их кормят, финнов? Похлебкой? Говорят, немцы отбивают у них походные кухни с едой. Хоть похлебку — и ту бы съел сейчас».
А бритоголовый достал ложку из кармана штанов.
«Не знает, подлец, где солдату ложку держать положено!..»
Другой финн протянул бритоголовому котелок, тот наполнил котелок, наклонив термос.
«Что они, черти, издеваются надо мной?.. Цирк тут решили устроить?!»
Финны хлебали из одного котелка по очереди. А Богданыч глотал слюну, облизывал пересохшие губы и клял обжор, которые по дороге обкрадывают своих же солдат. «Попадется мне бритоголовый, я его в похлебке утоплю. Много там еще похлебки?.. Человек на двадцать такой термос…» Богданыч нащупал в кармане штанов сухарь: намок сухарь, наверно горький. Он достал свою трубочку и, не зажигая, засосал ее.
Богданыч ждал, не принесут ли еще один термос. Когда финны с ношей двинулись вверх и второй термос не появился, Богданыч сообразил: «Не больше взвода в гарнизоне. Да и то, если учесть, что финнов держат на голодном пайке».
Снова набежала зеленая волна, на этот раз поменьше. Потом еще одна и еще. Идут шлюпки.
Богданыч осмелел и высунулся: да, три шлюпки от мыса Фурхольм, и все полны солдатами.
Он втянул голову, услышав плеск рядом. Опять шлюпка. Движение тут такое, что только Беде работа. На этой плюгавой скале столько солдат не разместишь — значит, перебрасывают на Эльмхольм, на гранитный мысок, скрытый от наших соснами.
«Фуруэн для них перевалочная база!»
Час, другой, третий лежал Богданыч, все яснее представляя себе, что делается на Фуруэне. Когда до него снова донеслось бренчание котелков, он словно воочию увидел скрытых высокой скалой финнов и бритоголового, черпающего ложкой похлебку. У них уже обед. И на Хорсене, наверно, дежурный по камбузу раскладывает по бачкам кашу из гречневого концентрата, а Иван Петрович требует особо намасливать и без того жирное и вкусное блюдо для Алеши, поскольку тот еще птенец…
Богданыча уже не трясла лихорадка. Намокшая одежда прилипла к телу и согревала как компресс. Только очень хотелось есть, а сосать незажженную трубку и облизывать горькие от соли, пересохшие губы надоело. И ногой хорошо бы пошевелить; ноги как чужие.
Когда на залив опустился плотный туман, Богданыч с трудом сдвинулся с места.
Но выполз он из-под карниза свободнее, чем вполз: возможно, похудел за эти часы.
Он встал, постоял, качаясь, шагнул в воду и снова опустился на камни: надо скинуть сапоги, штаны ватные и нести все это в руках.
Сапоги — нога об ногу — снял легко. Генеральские сапоги. А штаны долго стягивал с мокрого тела.
«Август, а раздеваешься, как зимой на морозе».
От штанов шел пар. Ноги посинели.
Богданыч попытался связать сапоги ушками вместе — пальцы не слушались.
Удалось кое-как вдеть пальцы в ушки.