Щербаковский косо глянул на него и изрек:
— К-онкуренция — враг согласия! П-оскольку Федор Мошенников — бог солнца и махорки, быть ему комендором этого орудия. Д-держи! Только, чур, зря боезапас не п-ереводить! Когда солнце — лови зайца лупой. К-огда ночь — открывай из этой м-ортиры огонь!..
Дошла очередь до футляра с бритвой. Щербаковский открыл футляр, вытащил бритву, провел лезвием по ногтю большого пальца, осторожно кончиком бритвы дотронулся до своей щетины, прищелкнул от удовольствия языком и внезапно спросил Алешу:
— У т-тебя дядя есть?
— Нет, — удивился Алеша.
— П-лохо без дяди жить на свете. У меня п-лемянников — куча. Каждому, как подрастет, дарю по брит-ве. Мужчина без бритвы как мужчина недействительный. А тебя, Алеша, пора женить. Бритву дарю здесь, а невесту подберу на Ханко.
Настала Алешина очередь краснеть.
— Иван Петрович, это я для вас бритву подобрал. Вам нужнее.
— С Ив-аном Петровичем не спорь. Сказал — бритва, значит, бритва. И женить захочу — не спорь. Я насчет женского с-ословия понятие имею!
Обождав, когда успокоятся развеселившиеся товарищи, Щербаковский продолжал:
— А мне лично бритва не требуется, пока капитан Гранин ходит с бородой. К-апитан бороду сбреет — я п-арикмахерскую найду.
Опустив глаза, Алеша тихо сказал:
— У меня подарок уже есть.
— К-ак есть? Все десять на месте.
— Зажигалка была в кисете.
— А зачем тебе кисет? К-урить?
— Курева не было в кисете, — совсем тихо при общем молчании сказал Алеша. — Там была… к-арточка, — от волнения и Алеша заикнулся, подобно Ивану Петровичу.
— К-арточка? А ну, п-окажи карточку.
Даже под обстрелом руки Алеши не дрожали так, как сейчас, когда ему пришлось достать из бушлата карточку Кати Белоус и отдать ее Щербаковскому.
Все потянулись к фотографии, разглядывая и дивясь:
— Вот это да!
— Молод, а со вкусом! Знает, что выбрать.
— Глазки-то, глазки!
— Да и у Ивана Петровича губа не дура: я бы, говорит, обнял да расцеловал…
— Ах, кари глазки, где вы скрылись…
Щербаковский перевернул фотографию и вслух прочитал надпись:
— «Самому отважному»!
Он строго, очень строго глянул на Алешу и, задыхаясь от гнева, повторил:
— С-амому отважному! А п-очему ты решил, что среди орлов Ив-ана Петровича Щербаковского ты есть самый храбрый человек? А Мошенников, по-твоему, трус? А Никитушкин? А М-акатахин? А такой герой, как Богданыч?
В запальчивости Щербаковский готов был и не подчиненных ему разведчиков зачислить своими орлами.
Алеша вскинул голову и взглянул Щербаковскому в глаза.
— Я, Иван Петрович, надпись не читал.
— Так к-ак ты самовольно? Без товарищей распорядился?
— Мне старшина Загребельный велел взять. Я с разрешения.
— З-агребельный?! — Щербаковский так громко крикнул, что финны перенесли огонь к пещере. — А кто твой к-омандир? «Голова-ноги» или Ив-ан Петрович Щербаковский?..
— Что вы тут митингуете?! — возмутился лейтенант Фетисов, прибежавший на шум. — Сказано вам отдыхать — отдыхайте. А потом смените пулеметчиков на мыске. Им тоже надо отдохнуть.
— С-емейная неурядица, товарищ лейтенант, — сказал Щербаковский, пряча фотографию в карман. — Горденко! Оставлю д-девицу до выяснения при себе. А ты спрячь бритву и ложись отдыхать! Чтобы к вечеру был свеженьким…
Каждый, кто как сумел, подыскал себе место для отдыха.
Алеша опустился в расщелину в скале, на дне которой протекал ручеек. Он срубил ножом две тонкие елочки, положил их поперек ручейка и на этом мостике лег навзничь, подложив вместо подушки под голову кулак на кулак.
Высоко над ним качались растрепанные березки, и золотистая ветка склонялась низко к расщелине, как непокорная прядь девичьих волос. А сквозь листву этой ветки проглядывало голубое небо.
Алеша заснул, да так крепко, что проспал до вечера; даже два артиллерийских налета на Эльмхольм не разбудили его.
Очнувшись, Алеша не сразу понял, что с ним произошло. Он лег спать в лесу, под сенью молодой березки, сквозь побеги которой видел голубое небо. А теперь наверху была звездная тьма. Обглоданные огнем комли торчали над расщелиной, а ручей под мостиком бурлил, как в паводок. Ручей запрудили вырванные снарядами и сброшенные вниз кусты, и вода уже добралась до самодельного мостика, на котором спал Алеша.
Алеша вылез наверх, слыша голос Щербаковского:
— Г-орденко, Го-орденко! Куда же ты п-ропал?! Смена пришла. С-корей в шлюпку!..