Беда перенес весло на правый борт, — левой рукой неудобно грести, мешала винтовка. Он стал снимать бушлат.
Набухший кровью рукав прилип к телу. Беда сдирал его, как живую кожу с руки.
Беда снял с себя бушлат, обернул им оптику и положил винтовку под ноги, на рыбины, толкнув кого-то из раненых.
Теперь он взялся двумя руками за весло. Шлюпка плохо слушалась, но шла.
— Разуй весло… — прохрипел кто-то из раненых.
«Да, надо освободить от ветоши, легче пойдет».
Беда спросил:
— Может кто-нибудь разбинтовать второе весло?
— Я могу, — откликнулся другой раненый. — Оно тут, подо мной.
Пока он возился, Беда тяжело греб. Тельняшка была мокрая; Беда теперь чувствовал, где вода и где кровь. При каждом движении боль и теплая струйка от плеча к груди.
Беда не выдержал и застонал.
— Ты что, ранен, матрос?
— В плечо, — подтвердил Беда.
— Возьми… готово…
Беда нагнулся и взял протянутое ему весло.
— У меня только ноги перебиты, а руки целы, — сказал раненый. — Если бы посадили меня на скамью, и я бы греб…
— Лежи уж. Я сам.
Беда вставил оба весла, и шлюпка пошла легче. Переваливаясь с волны на волну, она рыскала, но все же приближалась к Талькогрунду. На этом островке, еще меньшем, чем Фуруэн, находился промежуточный пост связи. Если прерывалась прямая линия, соединяющая Эльмхольм с Хорсеном, можно было разговаривать через Талькогрунд.
— Нагнись, перевяжу тебя, — сказал раненый, когда Беда вытянул шлюпку на берег и собрался уходить.
Беда достал из бушлата индивидуальный пакет и нагнулся к красноармейцу, раненному в ноги. Тот, стягивая Беде плечо бинтом, сказал:
— Навылет. Это хорошо. Рука будет цела.
— Стрелять смогу?
— Что же ты раньше молчал? Тельник весь мокрый. Крови много ушло. Я ж санинструктор взвода. Перевязал бы.
Солдат помог Беде накинуть на плечи бушлат. Беда схватил левой рукой винтовку и поднялся к землянке, где находился телефон.
В полутьме настойчиво трещал аппарат. Никого в землянке не было. Беда схватил трубку.
— «Орешек»… «Орешек»… «Орешек»… — услышал он знакомый голос вызывающий Талькогрунд. И тут же: — «Осока»… «Осока»… «Осока»… Я «Камыш»… Я «Камыш»… «Орешек»… «Осока»… «Орешек»… «Осока»…
— Это кто, Сосунов? — откликнулся Беда.
— Точно. А ты кто?
— Беда.
— Откуда?
— С «Орешка»!
— Почему не идешь дальше?
— Не могу грести. Ранен.
— Вот горе-то! Перевязал хоть рану?
— Красноармейцы перевязали. Что у вас?
— Окружают. Мало нас осталось. А где Червонцев?
— Нет здесь никого. На линию, наверно, вышел.
— Есть у тебя с «Осокой» связь?
— Сейчас попробую. А ты гранату приготовил, Степа?
— В руке держу. Вызывай «Осоку»…
— Держись, Степа… «Осока»… «Осока»… Я «Орешек»… — Но «Осока» молчала.
Когда искорка тока побежала наконец от Хорсена к Талькогрунду по проводам, где-то соединенным рукой телефониста, Беда услышал голос Гранина. Гранин, видно, сам встал к коммутатору, настойчиво вызывая то «Осоку», то «Орешек», сердясь:
— Куда вы пропали! Связь держать не умеете! «Орешек»… «Орешек»…
— Я «Орешек».
Гранин не обратил даже внимания, что с «Орешка» ответил не телефонист Червонцев.
— Давай скорее на прямую «Осоку».
Беда, как умел, соединил провода, и ток — искорка жизни — побежал через Талькогрунд дальше, к блиндажику Сосунова, на Эльмхольм.
— Я «Осока», товарищ капитан, — услышал Беда сразу возмужавший и окрепший голос Сосунова. — Большой десант. Много финнов поналезло. На деревья, на скалы лезут.
— Командир где?
— Не видно, товарищ капитан. Наши отошли за лощину, к скале.
— А ты чего там торчишь? Бери телефон. Беги на скалу.
— Не могу, товарищ капитан. Кругом финны. Много солдат. Есть и черные, морские.
В мембране что-то защелкало. «Камыш» замолчал. Через некоторое время снова донесся голос Сосунова:
— По мне стреляют. Бросают в меня гранаты… Извините, одну минутку…
Беда слышал, как стукнула о телефонный ящик трубка, брошенная Сосуновым. Вот Степа схватил автомат, выбежал из блиндажика. Сейчас даст очередь… В трубке забарабанило. Очередь. Очередь… Еще какие-то хрипы. Удар… Взрыв… Тихо так, будто оборвалась связь.
— Убит?..
Словно рядом Беда слышал частое дыхание Гранина, не проронившего ни звука.
На линии слушали «Камыш».
— Это я маленько пострелял, — как бы извиняясь, заговорил вдруг Сосунов, и голос его прозвучал так ясно, будто он разговаривал в соседней комнате. — А то сильно привяза…