Слушая майора, Щербаковский дивился, как это армейцы спокойно и солидно готовят поиск. Большой у них опыт. Все было по душе Щербаковскому: и прикрытие, и связь, и новое обеспечение; даже артиллерия поддержит разведчиков, поработает по переднему краю противника, а затем перенесет огонь глубже.
С одним Щербаковский никак не мог смириться: майор предложил ему дойти с бойцами до окопа Сокура и там дожидаться возвращения разведчиков.
— А гд-де я? — никак не понимая, Щербаковский тыкал пальцем в карту.
— Вот здесь, за проволокой, — терпеливо объяснял майор.
— А они? — Щербаковский, бледнея, оглянулся на товарищей.
— Через проход в минных полях и в финской проволоке они продвинутся вот сюда и тут перехватят финский дозор.
— А если д-озора не будет?
— Тогда ваши бойцы вернутся. Другие группы захватят пленного. Для того и посылаем несколько групп, чтобы исключить случайности.
— Мичман Щ-ербаковский всегда идет вп-переди своих матросов!
Майор помнил наказ командира бригады Николая Павловича Симоняка — не мешать инициативе моряков. Он снисходительно улыбнулся.
— Не совсем грамотно, но смело. Что же, в окопе Сокура останетесь вы, лейтенант Хорьков.
— Слушаюсь, товарищ майор! — вскочил Хорьков, но без особого удовольствия. «Хорошо все-таки быть мичманом!..»
Путаясь в длинной шинели и чертыхаясь, Щербаковский шел за Хорьковым к Петровской просеке. Позади шагали Богданыч, Бархатов, Алеша и остальные матросы.
На Петровской просеке не осталось живого места. Каждый день финская артиллерия, как гребнем, прочесывала снарядами узкую полосу земли от залива до залива, сносила остатки кустарника, колья с проволокой и поднимала тучи песка. Ночью саперы возобновляли заграждения, а днем финны снова их крушили. Только огромные гранитные валуны лежали недвижно; они были щербатые от частых ударов стали. Под одним из таких валунов находился новый секретный окоп — блиндажик Сокура, на удивление просторный, даже освещенный коптилочкой.
На опушке леса Хорьков спрыгнул в траншею, накрытую сверху бревнами и землей, и, освещая фонариком туннель, пошел согнувшись вперед.
Щербаковский и его друзья, ошеломленные такой роскошью, шли по туннелю за лейтенантом.
В траншее было душно.
— Топит Петро Трофимович, — сказал Хорьков, и только тут матросы увидели, что сбоку вдоль всей траншеи тянется жестяная труба дымохода.
У входа в блиндажик Хорьков остановился, жестом показал, что всем надо будет вылезать наверх, погасил фонарик и осторожно открыл лаз.
Матросы по одному выскакивали из траншеи и укрывались по приказу Хорькова за камнями. Щербаковский следил за их исчезновением с тревогой.
— Здесь переждем до ночи, — сказал ему Хорьков. Заметив нерешительность Щербаковского, он рассмеялся. — Не беспокойся, мичман. Без тебя матросы не уйдут. Идем. У Сокура для всех места не хватит. Пусть пока лежат и присматриваются к той стороне…
В блиндажике Щербаковский внимательно разглядывал Героя Советского Союза Сокура; солдат как солдат, хоть и герой. Брови лохматые, и, видно, не очень разговорчивый.
— С-кучно живете, — небрежно обронил Щербаковский. — И с-вету мало.
— Не так уж скучно, — возразил Сокур. — Каждый вечер слушаем радиоконцерты.
— Ф-финны передают?
— Наша радиопередвижка работает. А финны музыкой редко забавляются. — Сокур посмотрел на часы. — Сейчас время ихней брехни. Третий день подряд повторяют приказ Маннергейма. Уговаривают нас сдаться в плен.
— Аг-гентство Гавас! — не поверил Щербаковский.
— Ложные слухи мы называем иначе: «лесное радио», — спокойно сказал Сокур. — Но это правда: такой приказ передавали и передают. Сегодня, я думаю, услышите. Раньше они всегда ругали нас. Угрожали. Капитану Сукачу специальное письмо прислали. А уж матросов поносили — нечего и говорить. Так и трубили каждый день: «Матросы, в плен не попадайтесь!» А теперь повежливее стали. Только и твердят: «Доблестные и храбрые защитники Ханко».
— Научили их веж-ливости. Мат-росы дают им жизни.
— И солдаты в долгу не остаются. Вот почитайте наш ответ Маннергейму. — Сокур протянул Щербаковскому красочную листовку, она начиналась адресом: «Его высочеству, прихвостню хвоста ее светлости кобылы императора Николая II, сиятельному палачу финского народа, светлейшей обершлюхе берлинского двора, кавалеру брильянтового, железного и соснового креста барону фон Маннергейму…»